Глава 26

Марина. Сейчас

– Мне нужна таблетка, – проношусь мимо сестры в детскую, уверенной рукой достаю из полки аптечку и принимаюсь искать хоть одно обезболивающее.

Мои лекарства остались в том доме, куда я теперь никогда не вернусь… в другой жизни. Боже. В висках выстукивают молоточки, а дыхание спирает от судорог, вызванных диким сердцебиением. Кажется, эта мышца увеличилась в триста раз и заставила сжаться легкие до изюма.

Боже, боже, боже.

– Кроссовки! – кричит мне в спину сестра, прижимая сына к груди и, судя по звукам, покрывая его сонное лицо нетерпеливыми поцелуями. – Марсель, мама так переживала. Марина, иди сюда! – гневно шипит она.

А я не могу. Я окаменела, вросла в пол теми самыми грязными мокрыми кроссовками, что не потрудилась снять, желая уйти от вопросов Машки. Потому что я не знаю, как ей все рассказать.

Сжимаю пальцами бортики комода, до побелевших костяшек и ноющей боли на коже. Жмурю глаза до белых пятен и пытаюсь прогнать калейдоскоп воспоминаний – новых, старых, правдивых и иллюзорных. Как же я могла принять эту жизнь за свою всерьез?

Как могла так ошибиться?

– Миша, – зовет сестра своего мужа. Своего мужа. Мужа, боже.

Он уже понял, да? Все понял?

– Я убью вас. Обоих, – доносится гневный голос Машки. Она тоже все поняла? Он сказал?

Нет, я бы услышала. Он молчит. Конечно, молчит. Или просто ушел?

– Почему не отвечали на звонки? – голос сестры взмывает вверх, когда я появляюсь в проеме.

Всматриваюсь в ее лицо и тихо умираю. Наверное, она умирала так же, неделю не зная, что с нами. Ее нервное состояние передается и мне, примешиваясь к моему собственному. Я боюсь отвести глаза от сестры, боюсь посмотреть на Мишу. Чувствую его оставляющий ожог на щеке взгляд, но просто не могу.

“Как же ты мог не понять?” – кричу беззвучно.

Как я могла поверить?

– Произошел инцидент, – объясняю, глотая ком режущей горло правды. – Я попала в больницу. А телефон… потеряла.

– Я нашла его! – нервно бросает Машка, все еще крепко прижимая Марса к себе, поглаживая его по спинке отточенным материнским движением. – В горе твоей одежды, в чемодане. Разряженный. Ты хоть представляешь, что со мной было? Марина, господи, – отчитывает меня дрожащим голосом.

И я сама готова расплакаться. Не знаю, как держать в себе этот комок чувств: вины, злости, страха. Никогда не умела, а сейчас труднее в разы.

– Миша, ты почему не позвонил? – бросается с обвинениями на мужа. – Если был с ними…

Невольно мой взгляд все же обращается на мужчину в дверях. Он больше не смотрит на меня, только на Машу. Так, словно видит ее в первый раз. Словно не женат на ней, словно не делал с ней этого ребенка.

Боги, почему так печет в груди? Почему так тяжело дышать? Может, у меня инфаркт?

Растираю ладонью грудную клетку, но мешает пуховик. Я даже не разделась. Здесь жарко. Душно. Удушающе. Дрожащими пальцами расстегиваю молнию, нервно дергаю язычок, когда он застревает в самом низу, и тут из меня вырывается смешок. Такой же нервный, как и все, что я сейчас делаю. Смех больше похож на плач, но щеки сухие, я проверяю ладонью. Просто струна, на которой держалось мое самообладание, лопнула.

Я спала с мужем сестры.

Почти бывшим, но это не облегчает вину.

Он так ее любит, господи. О̶н̶ ̶т̶а̶к̶ ̶л̶ю̶б̶и̶л̶ ̶м̶е̶н̶я̶…

Наши с Мишей глаза, наконец, встречаются. Его лицо совершенно бесстрастное, бескровное, ровное. Но глаза… Эти серые туманные Альбионы переполнены чувств.

“Ну как же ты не понял, как?”

Наш беззвучный монолог, полный шекспировской трагедии, что я отчаянно ненавижу, прерывает голос сестры.

– Что происходит? Марин, что-то серьезное произошло?

“Кажется, я влюбилась в твоего мужа”

– Сотрясение, – неосознанно касаюсь пальцем виска.

– Опять? Ты все это время была в больнице? Марсель был с тобой? – засыпает она вопросами. Последний адресует мужу.

Миша не отвечает, только отрицательно машет головой. Если даже у меня нет слов, то у него и подавно. Я только боюсь, что он больше никогда не заговорит.

– Ничего не понимаю, – Маша сердито выдыхает и шагает в сторону спальни, тем самым убирая буфер в виде себя между нами с ее мужем.

Ее мужем. Ее мужем. Ее мужем.

Миша опирается на входную дверь спиной с тяжело проводит ладонью по лицу, словно пытаясь стереть все, что сейчас видит. Стереть свою ошибку. Нашу.

“Это довольно просто” – хочется сказать мне. – “Просто два сотрясения подряд и готово”.

Но ирония не помогает. Если бы не дурацкая травма тогда, на Санторини, этот глупый ушиб спустя полтора года, не привел бы к таким последствиям. Какое идиотское стечение обстоятельств. Как же болит голова.

Машка возвращается уже с распакованным из верхней одежды Марселем и удивленно смотрит на нас двоих, застывших в той же позе, в которой она нас оставила.

– Раздевайся давай, тебя ждет допрос с пристрастием. Особенно от нашего участкового, – устало говорит она. – Я заявление в полицию подала.

– Зачем? – выходит сипло из меня.

– Пропала моя сестра и мой ребенок! Зачем?! – ее голос снова срывается на истерические нотки, что ей совсем не свойственно.

Да, мы же для нее потерялись.

– Ты давно вернулась? – спрашиваю, снимая пуховик.

– В пятницу вечером.

Сразу, как мы уехали.

Если бы мы немного задержались… если бы она приехала немного раньше… Непоправимой ошибки бы не произошло.

– Останешься? – спрашивает все так же приклеенного к двери Мишу. Скорее формально, он для нее тут лишний. Если бы она знала…

– Нет, – впервые подает голос он. Хрипло и тихо.

Комкает в руках стянутую с головы шапку, разворачивается и рывком открывает дверь. Секунду спустя она хлопает, отрезая нас с ним навсегда. Не было прощального взгляда или слова, не было никаких объяснений. Только болезненный хлопок.

– Господи, что ты устроила? – спрашивает сестра.

Я не знаю, как ей рассказать.

– У тебя синяк, – Машка подходит ближе и вглядывается в мое лицо, серьезно нахмурив брови. – Как это вообще вышло?

Я болезненно кривлюсь, стягивая кроссовки. Мой взгляд опускается на треклятую обувь – причину всех наших бед – да так на ней и зависает.

– Я поскользнулась и ударилась.

– Лицом? Обо что?

– Нет, на самом деле я просто каталась по льду и… господи, так глупо, – пальцы снова поднимаются к лицу и ощупывают шрам над бровью. Они немного дрожат, хотя пока мы на безопасной теме. Но это ненадолго. – На детской площадке была раскатана такая ледяная дорожка, знаешь, одна из тех, мимо которой нельзя пройти. Мне было очень скучно наворачивать круги с коляской, и я решила прокатиться. Разок. Но не учла, что подошва очень скользкая, а мне не десять лет и…

– И?

– Вмазалась в турник в конце пути.

– Только с тобой могло такое произойти, – разочарованно выдыхает сестра. – О чем только думала? Сама как ребенок, как я тебе Марса доверила? – на последних словах она разворачивается и удаляется в сторону кухни.

Ее голос полон обиды и еле сдерживаемого гнева. В чем я не могу ее винить. А ведь это она пока не знает всех фактов.

– Прости, – глухо говорю ей в спину.

Я иду следом за ней, наблюдаю, как она сажает Марселя в детский стульчик и раскидывает перед ним игрушки. Марс с радостью берет маленький резиновый молоточек и со всей дури дубасит им столешницу, заполняя кухню противными звуками пищалки внутри этого орудия пыток. И если я морщусь от новой накатывающей волны головной боли, то на лице Машки появляется первая за сегодня улыбка.

В очередной раз кляну себя за то, что не поняла, не разобралась, не доверилась чутью. Очевидно, совершенно очевидно, что это не мой ребенок. Настоящая мать вот она – передо мной. Та, что готова терпеть любой шум, та, что точно знает, что ее ребенку сейчас нужно. Та, в чьем взгляде эта безграничная безусловная любовь.

Я никогда не могла бы стать ей.

– Где вы были все это время? – кидает из-за плеча сестра.

Вопрос, повергающий меня в лихорадку. Губы буквально склеиваются, не желая выдавать ответ. Но я должна.

– В лесу, – выходит жалко и очень сипло.

– С чего это? – непонимающе спрашивает Машка.

Я тяну время, отмалчиваясь. Подхожу к чайнику и трясущейся рукой наливаю себе воды в стоящую рядом чашку. Но поскольку я почти умираю в нервных конвульсиях, вода идет не в то горло, и я давлюсь ей до слез.

– Господи, – вздыхает сестра, тут же оказываясь рядом. Хлопает меня по спине и от ее теплой руки мне тут же становится еще хуже.

– Он думал, что я это ты, – выдаю, не в силах больше тянуть резину. Пластырь содрала и вроде уже не так больно. Да?

Поворачиваюсь к сестре и ловлю довольно комичное выражение на ее лице. Настолько, что не могу удержать глупый смешок. Скорее вымученный, чем радостный.

– Не понимаю… – растерянно говорит она.

– Я ударилась головой, а повторное сотрясение привело к весьма забавным последствиям, – отхожу от нее на шаг и отворачиваюсь. – И вот… я очнулась в больнице, а все вокруг: ваш муж пришел, ваш муж пришел, – всплескиваю руками. – И ребенка в лицо тычут… – приукрашиваю, разойдясь не на шутку. – Я им говорю: какой муж, какой ребенок? А мне врач – красавчик, кстати – полтора года прошло… Понимаешь?

Жалобно смотрю на сестру.

– Ни слова, – потрясенно признается она.

– Я потеряла память. Полтора года просто под ноль, – грудой не держащих меня перпендикулярно земле костей валюсь на стул.

– Ты издеваешься? – хмурится Машка.

– Если бы, – сжимаю ладонями голову и опускаю ее вниз, как учат делать при падении самолета. Столько раз читала дурацкий буклет в сидениях передо мной и искренне верила, что никогда не понадобиться. И вот. Я падаю и падаю, и мне до жути страшно.

Машка молчит. Отворачивается к кухонной поверхности и начинает наводить там и без того идеальный порядок. Протирает столешницу, на которую я плеснула водой, промахиваясь мимо стакана, одноразовыми салфетками; переставляет чайник ручкой к холодильнику, носиком в сторону окна; отодвигает чашку к стене. Невротичка в полной красе.

Хотя не мне ее судить. Она успокаивается упорядоченными действиями, я – под хорошим мужиком. У всех свои недостатки.

– И вот, я очнулась в больнице, – продолжаю, поглядывая то на напряженную спину сестры, то на Марселя, переключившегося на песочные часы в руках. – И поскольку я была с ребенком, все вокруг решили, что я его мать. А в телефоне был номер твоего мужа, который записан просто муж… А потом он приехал и тоже решил, что я – не я, – на последнем предложении я давлюсь воздухом и снова опускаю голову к коленям, обхватывая ее руками. – Ты что, никогда не говорила ему, что мы близнецы?! – резко меняю настрой с жалостливого на обвиняющий.

Серьезно, если бы не ее глупые прятки нас друг от друга, ничего этого априори не могло произойти!

– Он никогда не интересовался, – легкомысленно ведет плечом, все еще натирая столешницу.

– Маша! Он. Перепутал. Меня. С тобой, – цежу сквозь зубы. – Он не просто обо мне не знал. Он и тебя не знает! Что у вас за семья?

Разгоняюсь до злости на ни в чем не повинную сестру. Она меня даже не обвиняет пока, а я уже заранее защищаюсь.

– Я говорила тебе, – раздраженно поворачивается ко мне с тряпкой в руке. – Это никогда и не было нормальной семьей. Скорее сделка ради ребенка.

– Он так не думает!

Перед глазами вспыхивает кадр за кадром: его крепкие руки обвивают мою талию, когда я сверху, его пальцы у меня в волосах, а глаза такие туманные от страсти, что…

Господи. Спина покрывается холодным потом от скручивающегося в желудке ужаса. И желания. Он думал, я – это она.

– Я не понимаю, ты меня сейчас обвиняешь в чем-то? – тряпка со злостью летит в раковину.

– Нет, – шумно выпускаю воздух из легких. – Нет. Просто пытаюсь объяснить, что произошло, – еще один тяжелый вдох-выдох. – Все так по-дурацки сложилось… Марсель, мои фотографии, чемодан, тебя нигде не было… я ездила на квартиру, кстати, передала Славику от тебя хук справа, – почти улыбаюсь, хотя едва дрогнувший уголок губ вряд ли сойдет за улыбку. – И в конце концов поверила.

– Что ты – это я?

– Да.

– И тебя не смутило, что он зовет тебя Машей?

– Он звал… – я сглатываю. – Марусей.

– Марусей, точно, – она закрывает глаза ладонью.

– Ты же знаешь, как люди обожают коверкать наши имена, я решила он из этих.

– Маруся – Марина, серьезно?

– А Марика – Маруся нормально? – вскипаю. – Меня называли и похуже: Марямба, Марисоль, Маринэт…

– И как вы оказались в лесу? – перебивает меня сестра.

– Миша подумал, что нам не помешает свежий воздух, – я поднимаю глаза к потолку и облизываю вновь пересохшие губы. Мы подбираемся к самой сложной части. – Что мне нужен нормальный отдых, чтобы память… вернулась, – кривлюсь на последнем слове.

– И что? Когда вернулась?

– Когда увидела тебя в дверях, – крепко зажмуриваюсь, прогоняя непрошеные видения домика в лесу, шкуры медведя и тугих мышц под моими пальцами.

Впервые за всю неделю я по-настоящему желаю избавиться от части воспоминаний.

– Марина, – выдыхает сестра и оказывается возле меня. Ее ласковые руки обвиваются вокруг меня, прижимая голову к своему животу.

Я обнимаю ее за талию и утыкаюсь носом в хлопковую рубашку – точно такую же как та, что я носила все эти дни, только персиковую. Слезы все-таки наворачиваются на глаза, когда она начинает гладить меня по голове и нашептывать: теперь я волнуюсь еще и за тебя.

– Все нормально, все нормально, – шепчу, не размыкая крепкого захвата. – Только голова болит. И таблетки я оставила…

“В том доме” – остается не произнесенным. Потому что за этим последуют подробности. А я пока не готова отпустить сестру и лишится ее успокаивающих объятий. Я так в них нуждаюсь.

– У меня есть обезболивающее, подожди, – мягко отстраняется и встает на мысочки, чтобы достать с холодильника еще одну аптечку.

– А я искала в аптечке Марса.

– Там только детские лекарства, – объясняет сестра. – Вот, – протягивает продолговатую белую таблетку и стакан с недопитой водой.

Маша подходит к Марселю, проходит ладонью по его лысоватой макушке и садится рядом на стул, ровно напротив меня.

– Теперь понятно, почему Миша мне не позвонил. И почему у вас обоих был недоступен телефон, – уже спокойнее говорит она.

– Даже не представляю, что ты пережила.

– И не представишь, – грустно улыбается, снова кидая взгляд на сына. – Это был ад.

– Поработать не удалось?

– Я сделала все, что требовалось, я же профессионал, – смотрит на меня серьезно. – Но просто с ума сходила, когда раз за разом натыкалась на бездушный электронный голос при звонке тебе.

– Я тебе звонила несколько раз, пока не посеяла телефон.

– Знаю. Но тогда недоступна была я. Идиотская ситуация, – она знакомым мне движение потирает лоб.

– Идиотская, – соглашаюсь я.

“А еще я спала с твоим мужем” – мысленно применяю легкомысленный тон на эту фразу. Легкомысленный же подойдет? Типа, мелочь же. Или лучше трагический? Чтобы видно было, что я сожалею? Набираю воздуха в легкие и открываю рот, чтобы признаться, наконец, в самом страшном. Это уже не пластырь содрать – это отрубить полруки из-за гангрены.

– Миша, конечно, дал, – хмыкает она, вставая.

А я растерянно хлопаю глазами. Дал. Еще как дал. Трижды. Или она не об этом?

– Он, получается, тоже только что понял, что сестра не та? – спрашивает у меня веселым тоном.

Я киваю. Сердце сжимается и пропускает удар. Господи, Миша. Этот его взгляд…

– Забавно, – Маша выпускает смешок. – Представляю, как ты его довела, пока была мной, – смеется уже громче.

Нет, ты не представляешь.