Глава 27

– Надолго останешься? – шепотом спрашивает сестра.

Марсель уже спит, а сама Машка тихонько раскладывает диван в детской комнате.

– Пока не знаю, – нервно грызу ноготь, наблюдая за ней. – Слушай, мне неудобно, не хочу занимать твою кровать, – кидаю ей в спину.

“И так уже заняла твоего мужа”

– Да брось, я все равно не хочу отходить от Марса ни на секунду. К тому же он точно проснется ночью на кормление, – достает из дивана постельное белье и застилает. Очевидно, это спальное место частенько использовалось раньше.

– Ну как знаешь, – бурчу себе под нос.

Боже, добродушие моей сестры меня убивает. И то, что она такая заботливая – тоже. Отдала мне свою огромную кровать, накормила ужином, с легкой руки простила все седые по моей причине волосы и даже, оказывается, перестирала все мои вещи из чемодана, пока находилась тут в нервном припадке. И совесть не позволила мне ранить ее хоть на йоту. Каким бы бывшим не был ее муж или путь в ту сторону для них двоих, эта голая правда только разрушит между ними всё окончательно. А быть настолько эгоистичной, чтобы облегчить душу, но окончательно лишить Марселя отца – я не могу.

Я не настолько наивна, чтобы полагать, что они снова сойдутся – теперь как никогда очевидно, что этих двоих свела насмешка судьбы и одна дурная ночь с последствиями. Но узнай Машка, как ее муж развлекался со мной, думая, что я – это она, он навсегда потеряет в ее глазах уважение. Даже если я буду очень убедительна и объясню, как сама его соблазняла. Успешно и трижды.

Черт.

Иду в комнату, где мои фотографии уже украшают стену напротив постели. Должна признаться, это немного оживило пространство. Если лечь в кровать, то словно попадаешь в аллею памяти, глядя прямо на них прежде, чем твои глаза закроются. Беру телефон с прикроватной тумбочки, Машка и здесь позаботилась обо мне и зарядила его, когда нашла, и проверяю мессенджеры, а затем и сообщения. Ожидаемо, умный провайдер прислал оповещение о несколько пропущенных с греческого номера, пока телефон был в ауте.

То ли Никос очухался, то ли мой Кенни, наконец, готов вернуться к мамочке.

В любом случае, нужно взять билет на ближайшее время, забрать фотоаппарат и спланировать дальнейший маршрут. Пора возвращаться к работе и своей настоящей жизни. Но как вернуться к прежней жизни, когда ты совсем не чувствуешь себя прежней?

Выключаю экран и, не выпуская телефон из рук, сворачиваюсь под одеялом. Самое верное решение сейчас – просто заснуть. Но это непосильная задача для человека, чей мозг спал почти неделю и сейчас, возбужденный от наплывов памяти, сгорает в агонии.

Я сгораю в агонии.

Колючий поцелуй в шею, влажный – на груди. Горячее сильное тело надо мной, как мраморная статуя – совершенное в своем мужском великолепии, гладкое и мускулистое. Требующее, чтобы его захватили в плен рук и ног. Туманный взгляд цепляет и не отпускает мой собственный, каждую чертову минуту идеальных, сжигающих клетки дотла движений…

Низ живота сводит знакомым спазмом, и я рвано выпускаю воздух из легких.

Это же просто секс. Какого черта меня так держит?

Переворачиваюсь лицом к окну и вглядываюсь в кромешную тьму улицы. Она не совсем непроглядная, во дворе спального района такой быть и не может, особенно с хорошо работающими коммунальными службами, обеспечивающими освещение приподъездной территории. Совсем не так, как в лесу.

Я прикрываю глаза, пытаясь переключиться на виды зимнего леса, освещенную тусклым солнцем пешую тропу между соснами и собаку, выделяющуюся кремовым пятном на снегу. Но все это не помогает заснуть, потому что какого-то черта в видения врывается мягкая шкура медведя и камин, пляшущий огнем в зрачках мужчины.

Зараза.

Кажется, я лежу очень долго. Смотрю в окно, на потолок, на едва различимые в темноте фотографии из моей жизни. Но когда беру телефон – на нем по-прежнему нет и полуночи. Залезаю в галерею фотографий и убеждаюсь, что сделала очень много фотографий племянника по приезду, но какого-то черта не поняла, что все они из одного дня, когда исследовала свою жизнь после больницы. Наверное потому, что не захотела лезть дальше первого десятка однотипных кадров с пухлощеким младенцем.

Сейчас же я с нескрываемым удовольствием рассматриваю Марселя в его естественной среде обитания. Это не самый красивый младенец в мире – все же у него слишком большая голова – но он чертовски фотогеничен. И если форма головы у него в отца, то дар получаться на фотографии самым очаровательным младенцем в мире – явно в нашу с Машкой породу.

Пожалуй, его снимки отлично уйдут на рынке рекламы и журналов узкой направленности. Если Машка разрешит, я сделаю ее сына звездой.

Жаль, что самые лучшие кадры остались на чужом телефоне.

Я тяжело и раздраженно вздыхаю, потому что мысли опять вернулись туда, откуда я пыталась их прогнать поганой метлой. К тому, из-за кого я теперь долго не смогу спать.

Я залезаю в телефонную книгу и пролистываю до контакта “М.муж”, где первая М была вовсе не принадлежность к сестре, а яркая такая характеристика. Тогда мне показалось это смешным, навесить на него ярлык, зная только со слов сестры. Но теперь, когда я прожила с ним свою новую короткую жизнь, очевидно, что Миша совсем не “М”. Совсем-совсем.

И это делает только хуже!

Палец замирает над значком трубки. Кажется логичным позвонить ему и договориться о показаниях. Не хочу, чтобы его загрызла совесть, и он потопил себя никому не нужными откровениями в каком-нибудь разговоре с сестрой. С матерью его ребенка. С его женой.

Боже.

Нет, отвратительная идея. Не нужно нам больше разговаривать. И встречаться не нужно. Самое правильное решение поступить так, как я всегда поступаю: сесть на самолет, помахать земле, на которой со мной случилось так много ярких приключений – горячих, умопомрачительных, ужасающих – и перевернуть этот лист. Все забывается. Время, работа, новый континент и люди способны затереть любые пережитые ранее эмоции.

Хотя одно лаконичное смс вреда не нанесет.

Я залезаю в вотсап, нахожу нужный контакт и зависаю на его фотографии. Потому что это просто бездушная аватарка, никакого лохматого йети, никаких серых глаз, только бездушный кругляшок с белым силуэтом. Ничего мне не оставит.

Нажимаю “набрать сообщение” и в этот момент в квартире раздается звонок входной двери.

Сердце подскакивает к горлу, обрадованное раньше времени. Я его успокаиваю: вряд ли это он. Даже лучше, если это не он!

Но, когда сестра проходит по коридору, тихо ругаясь, что кто-то заявился в такое время, и открывает дверь, звучит знакомое низкое “Маруся”.

И я уже не могу остановить сжимающий грудную клетку спазм и чертовы мурашки.

Я вскакиваю с постели прежде, чем понимаю, как это глупо. Он пришел к ней. Скорее всего – каяться. Оседаю обратно на кровать и приглаживаю волосы, успокаивая свое рвущееся сердце. Розовой пакле срочно нужен хороший шампунь. А мне билеты до Греции.

Пытаюсь вслушаться в их разговор, но все слова тонут в ударах моего сердца, грохочущих шумом в ушах. Она впустила его? Он уже стоит на коленях?

Бредовая картинка того, как Миша исповедуется моей сестре с наших общих грехах буквально вводит в бешенство. Он ведь реально настолько благородный, что даже до утра ждать не стал.

Я должна его остановить!

Вылетаю в коридор, цепляя пальцем дверной косяк и негромко шиплю от боли. Черт, эти мои эмоциональные порывы еще ни разу до добра не доводили. Сгибаюсь пополам, захватывая ногу пальцами и растираю ушиб. Вспышка боли почти сразу проходит, и я выпрямляюсь, чтобы тут же столкнуться хмурым взглядом мужчины в дверях.

Это тот самый взгляд йети-лесоруба, не зная причину которого можно запросто подумать, что тебя сейчас повезут закапывать в лес. И очень легко представить, что только мне он понятен, а потому, совершенно не страшен. Но я слишком много на себя беру.

Прислоняюсь к стене напротив двери, поправляю сползшую с плеча лямку сорочки и делаю глубокий вдох. Миша в метре от меня, между нами сестра, но кажется, он так близко, что может услышать мой выбивающий чечетку пульс.

– Я привез тебе лекарства, – говорит он наконец. Говорит мне. Его голос тихий и вкрадчивый настолько, что приходится практически читать по губам.

Прекрасным губам.

– Ты ездил в дом? – спрашиваю, забирая пакет, который какого-то дьявола держит сестра.

– Нужно было забрать Какао… – засовывает руки в карман куртки. – И вещи, – отпускает мой взгляд и теперь рассматривает собственные ботинки.

– Спасибо, это очень… – я закрываю рот, не зная, как продолжить. Мило? Нет, это чертовски круто, что он вообще об этом подумал. Подумал обо мне, о собаке, о вещах, когда проще было зайти в какой-нибудь бар и напиться до потери памяти, после всего, что он сегодня выяснил.

Видит бог, я бы поступила именно так, если бы не разговор с сестрой и дурацкая травма, отвлекающая меня головной болью.

– Не надо было так мчать, мог привезти и завтра, это же не горит, да? – поворачивается ко мне сестра.

Горит, всё горит, Маш.

– Мы уже легли спать, так что…

– Я ей рассказала, – игнорирую сестру и обращаюсь к Мише. От моих слов он резко вскидывает голову и упирает в меня взгляд. На дне серых омутов пляшут панические нотки. Боже, он реально боится. Боится этого, но все же явился сюда. А может, пришел как раз, чтобы попросить ничего ей не рассказывать.

– Да, – кивает головой Машка. – Спасибо, что позаботился о ней, – кладет руку ему на рукав куртки в таком собственническом жесте… – Хотя вышло забавно, да? Странно, что ты нас спутал, – улыбается.

– Странно… – повторяет за ней, словно пробуя это слово на вкус. И оно ему не нравится, оно горчит, поэтому он болезненно морщится.

– Черт, кажется, Марсель проснулся, – цокает Машка. – Разбудили, – кидает на меня недовольный взгляд и быстрым шагом идет в детскую.

Мы с моим недавним мужем остаемся одни.

– Рассказала? – хрипло спрашивает он.

– Не беспокойся, не все, – деланно равнодушно пожимаю плечами. – Только суть. Удар, амнезия, как все приняли меня за нее, включая тебя. Никаких… подробностей, – вызывающе смотрю ему в глаза, он обращает глаза к потолку и тяжело выпускает воздух.

Очевидно, от облегчения.

– Как это вообще произошло? – шепотом спрашивает у штукатурки.

– Идиотское стечение обстоятельств, – повторяю ту же фразу, которой все объяснила сестре.

– Мне нужно… можно с тобой поговорить? – возвращает взгляд мне. И что это за взгляд!

Совсем не тот, что ожидаешь увидеть. Горячий, обжигающий кожу, которой касается.

– Мы и так говорим, – обнимаю себя за плечи, которые выдают меня мурашками.

– Нет, – смотрит в сторону детской комнаты, где скрылась сестра, а потом снова на меня. – Давай выйдем, – кивает на дверь.

Я молчаливо соглашаюсь. Да, стоит убедиться, что он все понял. Миша открывает входную дверь, шагает в подъезд, я вытягиваю из шкафа пуховик и набрасываю на плечи. Вставляю босые ноги в кроссовки и выхожу вслед за ним, тихо прикрывая за нами.

На лестничной клетке прохладно, и я тут же зябко ежусь, укутываясь в пуховик плотнее.

Миша стоит напротив и сверлит меня неуютным взглядом. Как незнакомку. Это что-то новенькое. Для меня ничего не изменилось – он все тот же прекрасный муж, которым я его успела узнать, просто теперь с поправочкой “не мой”. Для него же, изменилось решительно все.

– Объясни мне. Я хочу… мне нужно знать, – начинает именно так, как я и предполагала.

– Что именно ты хочешь узнать?

– Как ты оказалась на ее месте? Где была Маруся?

От ласкового прозвища, которым он звал меня, и которое так меня раздражало, теперь веет разочарованием. Это ее имя. Не мое. И чувства, вложенные в него тоже – все ее.

– Маша поехала в командировку, попросила меня приехать и посидеть с Марсом пока ее не будет. Да близнеца одинаковых с лица и все такое, – пытаюсь пошутить и даже изобразить улыбку на онемевшем лице. Но это не работает. Ни для немигающего мужчины напротив, ни для меня в нервном ознобе. – Чтобы Марселю было комфортнее.

– Не понимаю, почему она ничего мне не сказала, почему не предупредила?..

– О том, что мы близняшки? – сверлю его провокационным взглядом.

– О том, что уедет! И что вы идентичны, как под копирку, да, – наконец, переходит из сдержанного равнодушия в эмоциональную тираду.

Теперь я “почти улыбаюсь” по-настоящему. С таким Мишей иметь дело приятнее, чем с холодным замкнутым йети.

– Отличный вопрос, – поддеваю его.

Может, с помощью еще парочки он откроет глаза и увидит всю картину, как она есть, а не то, как он ее себе придумал?

– Что? – недоуменно переспрашивает Миша, снова одаривая меня своим взглядом.

– Да ничего, – складывая руки в карманы, продолжая держать на лице равнодушную полуулыбку. – Отличная у вас семья, говорю. Полное доверие, близость и взаимопонимание. Настолько, что ты во мне усмотрел её, – киваю на дверь квартиры, за которой сестра укачивает его ребенка.

“Его ребенка. Его жена” – повторяю себе как мантру.

Миша стискивает зубы до такой степени, что колючие щеки ходят ходуном. На больное надавила, да. Бессердечная зараза, которая не щадит его чувства. Но это оттого, что мне какого-то черта не все равно.

– Когда ты вспомнила? – почти шепотом спрашивает он.

– Как только она открыла нам дверь. Когда дошло до тебя?

– Минутой позже.

Мы замолкаем, каждый купаясь в своих чувствах. Да, мне тоже надсадно и тяжело, я ведь погрузилась в эту новую жизнь и мне в ней понравилось. Хотя не должно было, не должно.

– Поверить не могу, – ломко говорит Миша. – Все еще не могу поверить.

Опирается плечом на оштукатуренную стену подъезда и уводит взгляд себе под ноги. Потерянный, отрешенный, осунувшийся всего за полдня до неузнаваемости.

– Послушай, не обязательно ей говорить, – говорю через силу. Он же это хочет слышать, да? То, что снимет с него груз? – Оставим эту полуправду: ты перепутал, мы немного поиграли в вашу обычную семью. Кому станет лучше, если мы выложим ей все подробности?

Миша снова молчит, я даже не понимаю, слышит ли он мои доводы. Поэтому делаю шаг к нему, сокращая ту дистанцию, что мы оба установили. И заговариваю снова, глядя прямо в его лицо.

– Я была в больнице, потом ты забрал меня домой. Помог с ребенком и бытом. Отвез на несколько дней на природу. Мы много гуляли, спали отдельно, играли с Марселем. Выходные закончились, и мы вернулись. Это всё.

Лицо Миши не меняет отрешенного выражения. Он все так же неподвижно стоит, словно застывший в моменте, словно с грузом мыслей в голове и на плечах. Мне отчаянно хочется протянуть руки и заключить его колючие щеки в свои ладони. Развернуть лицо так, чтобы его туманные глаза встретились с моими, увидеть в них жизнь. Но поскольку права на это я не имею, просто кладу руку на его предплечье, привлекая внимание. В голове мелькает мысль, что этот жест в точности повторил движение сестры, и я тут же одергиваю ладонь. Слишком много совпадений. Слишком много ее во мне.

– Понимаешь? – немного нагибаюсь, чтобы поймать его взгляд, теперь переместившийся на мою руку.

– Да, – хрипло выдыхает он.

И смотрит. Теперь точно смотрит на меня.

Легкие снова сжимает от раздавшегося в размерах сердца. Оно барабанит по ребрам и тревожит желудок. Так глупо. Может это последствия сотрясения?

– Значит, договорились? – проглатываю слова.

– О чем? Забыть, что случилось или притвориться, что ничего и не было?

– Выбирай любой вариант, – легкомысленно взмахиваю рукой.

– Это все неправильно, – сводит густые брови.

– Отталкиваемся от того, что есть, – раздраженно парирую.

Наш перекрестный взгляд только накаляет атмосферу. Не знаю, что он высматривает в моих глазах, но я перестаю дрожать, хотя обнаженные ноги все еще леденеют от сквозняка на лестничной клетке. Так мне становится жарко.

– Боже, вы так похожи, – наконец, шевелятся его губы.

– Это неправда, – морщусь.

Отчего-то из его уст эта заезженная фраза звучит неприятно. Она скребет внутренности и рождает протест, хотя всю жизнь я наслаждалась тем, что в мире есть еще одна я.

– Правда. Всё в тебе… только волосы, – его пальцы взмывают вверх и цепляют одну розовую прядь. – Даже шрам…

– Какой шрам? – еле ворочаю языком, завороженная тем, как пружинит локон, когда он его отпускает, и от близости его кожи. Шершавой, натруженной.

– Здесь, – знакомая рука распахивает пуховик и скользит к животу, почти соприкасаясь с тонкой тканью сорочки.

Я вспыхиваю от отголоска ощущений его губ там, внизу. Тягучий жар растекается по телу, электризуя кожу. Как же он целовал…

– Ты подумал… – прикрываю глаза, смаргивая воспоминание.

– Было кесарево, ты знала? – его ладонь опадает, так и не прикоснувшись ко мне.

– Это от аппендицита, – объясняю я. – Разве они похожи?

– Я никогда не видел тот, но почему-то подумал…

Боже, что за отвратительная минута. Какой чудовищный момент. Он боготворил меня, мое тело, считая, что оно её. Все эти восхитительные минуты близости были посвящены ей.

– Что ж, теперь ты знаешь, что мы совсем не похожи, – отступаю от него на шаг, запахивая пуховик и свое сердце.

Всегда говорила себе, что его нужно держать закрытым и сама же нарушила собственное правило, за что и поплатилась.

– На самом деле, похожи даже больше, чем ты думаешь, – усмехается он.

– Ты совсем меня не знаешь, – резко обрываю его.

“И её” – добавляю мысленно.

– Да, ты права, – отступает, снова становясь отстраненным. – И что теперь? Будем избегать друг друга? Какой идиотизм, – проходится ладонью по щеке, устало ее растирая.

– Это излишнее, я скоро уеду.

– Ах да, ты же живешь где-то в Италии?

И почему все так считают?

– В Греции. Да, у меня там… работа.

– Ясно. Маруся говорила, да. Ты фотожурналист. Теперь понятно, почему ты все снимала…

– И парень, – зачем-то мстительно добавляю. Наверное, чтобы сжечь мосты.

Они ярко горят во взгляде напротив.

– Кенни?

– Что?

– Ты как-то спрашивала про него, – сверлит взглядом.

– Нет, Кенни – это фотоаппарат, я не могла его найти. Никос. Его зовут Никос.

И хотя Никос в прошлом, теперь кажется, что очень далеком, это имя подливает масла в огонь, охвативший наш мост. И это хорошо. Отлично. На таком фоне очень красиво уходить в закат.

– Понятно, – кивает Миша. – И скоро ты уезжаешь?

– Да. Как только возьму билеты.

– Хорошо, – продолжает согласно кивать.

Ему хорошо, правда? А мне хреново. Очень. До слез.

Но чем мне хуже, тем ярче я улыбаюсь – это же закон сильных и независимых. А я именно такая. Снова буду ей. Поэтому я раздвигаю губы в белозубой улыбке и говорю самые лживые слова на свете:

– Жду не дождусь, когда вернусь к прежней жизни.

– Могу представить, – сухо отвечает он. Отрывается от стены и добавляет. – Скажи Марусе, что я ей позвоню.

– Да, хорошо, – теперь киваю я, отступая к самой квартире, кладу пальцы на дверную ручку.

Это первый шаг к логическому прощанию.

– Я пойду, – делает спиной шаг к лифту.

Это второй.

– Пока, Миш.

– Прощай, Марина.

Его низкий и безэмоциональный голос никак не окрашивает мое имя, но произнесенное им впервые, все равно колет шипом в груди.

Это первый и последний раз.

Эти удаляющиеся тяжелые шаги по лестничной клетке, этот хлопок металлической двери, отделяющий нас с ним – всё в последний раз. То, как дерёт меня изнутри – первый.

Но я сделаю его последним.