18. Чемодан воспоминаний

Обратный путь кажется намного короче. Наверное, потому что я уже знаю дорогу. Или во всем виноваты мои мысли, которых в голове пруд пруди и опять все в одной куче. Вот бы запихнуть их в огромный чемодан, набросать сверху камней и с высокого моста прямо в море скинуть — авось, перестанут донимать?..

Как говорится, мечтать не вредно, потому что Мэри и её сын никак не желают покидать голову. Я так и вижу их на берегу моря, пусть не совсем счастливых, но примирившихся со своими потерями и болью. Почему же я так не могу? Может, Док прав, и останься у меня хоть кто-то, к кому я могла вернуться, моя жизнь тоже сложилась бы иначе?

Вспоминаю маму и ощущаю, что и без того серые тучи надо мной сгущаются, а вокруг становится темнее. Она ведь не просто погибла. Она погибла из-за меня. Дэнни. Мама. До сих пор не понимаю, почему после всего, что случилось, я не повесилась в лесу на каком-нибудь дереве. Или не вскрыла вены в комфортабельном джакузи отеля Агдена. И вот теперь семья Кларков живёт, можно сказать, в двух шагах от меня, а я сбегаю от них, словно нашкодившая кошка.

От раздумий меня отвлекает урчание желудка. Понимаю, что проголодалась как зверь, будто не ела несколько дней. Надо же. Физическая нагрузка и свежий воздух дают о себе знать… Совсем кстати моя тюрьма уже виднеется на горизонте.

По крайней мере, здесь неплохо кормят, в сравнении с психушкой или подвалом Чудовища.

Тихо отворяю дверь и, вместо того, чтобы укрыться у себя в комнате, я, гонимая голодом, крадусь в кухню, предварительно повесив куртку на вешалку. Заберу потом. В кухне никого нет, так что я беспрепятственно открываю холодильник в поисках чего-то съестного, и округляю глаза — он ломится от припасов. Пока раздумываю, что выбрать, в комнату входит мой психотерапевт.

— Проголодались? — дружелюбно интересуется доктор, напоминая закадычного друга. Увы, горькая ирония такова, что мой закадычный товарищ погиб, только могила осталось.

— Немного… — но новая порция урчания выдаёт меня с головой. Видать, запах еды сказывается.

— Вас долго не было, я уже собирался отправиться на поиски… — он делает вид, что не слышит позорную канонаду моего желудка.

— Я большая девочка, доктор Браво, и дорогу назад найти смогу. Как-никак, а за спиной столько всего…

Достаю ветчину и шарю глазами вокруг в поисках хлеба. Больше лепёшек из родной пекарни никто не заказывает.

— Я отнюдь не умаляю ваших… умений, — на последнем слове он запинается. Я бы тоже запнулась. — И все же я за вас отвечаю.

Конечно, он прав: нынче чокнутая жертва маньяка себе не принадлежит.

— И как это я могла забыть, что на кону ваша карьера…

Хлебница оказывается на столе, странно, что я её сразу не заметила. Беру нож и с остервенением начинаю резать хлеб.

— Возьмите доску, — занудно замечает Док, протягивая её мне. — И моя карьера совсем ни при чём.

— Я уже почти все, — упрямо отказываюсь от кухонного инвентаря, переходя к кромсанию ветчины.

Вопреки ожиданиям, он не ставит доску на место, а кладёт на стол, и, покопавшись в холодильнике, выуживает оттуда помидоры, сыр, сметану и зелень. Затем, взяв с подставки огромный тесак, начинает методично нарезать продукты.

— Так как ваша пробежка?..

Не успеваю оглянуться, как перед ним уже лежат аккуратно нарезанные кружки помидоров и не менее аккуратные ломтики сыра.

— О, отлично! — вру я.

— Правда? — Док откладывает нож и берет пучок зелени, собираясь её, по всей видимости, ополоснуть, однако не двигается с места, разглядывая меня.

— Конечно! — продолжаю мучить ветчину, но под его пристальным взглядом нервничаю и, второпях, прохожусь острием по пальцу. — Черт! — бросаю нож и зажимаю рану другой рукой.

— Дайте, я посмотрю! — не принимая никаких возражений, Док берет мою руку в свою и с умным видом разглядывает: — Похоже, придётся зашивать…

— Нет уж, спасибо! — его вердикт меня не устраивает.

— Порез довольно глубокий, может долго заживать и в итоге останется шрам.

— Нашли, чем пугать. У меня этих шрамов…

— Спорить, я так понимаю, бесполезно?

— Совершенно.

— Ваша взяла, — он наигранно громко вздыхает, — тогда просто обработаем рану. Я принесу аптечку.

Секунда, и я остаюсь одна. Подхожу к раковине и поворачиваю кран до упора. Наблюдаю, как красные капли стекают вниз и, смешавшись с водой, исчезают в канализации. Вот это зрелище. Разглядываю уродливый порез. Кровь все ещё сочится, но я, повинуясь какому-то импульсу, надавливаю на рану, и алая струйка вновь набирает силу. Вот так вот и с моими воспоминаниями — только-только мне кажется, что все затянулось, как кто-то вытаскивает их на поверхность души. Опускаю рычаг вниз, перекрывая поток воды. Мне бы так со своей памятью — захотела, и выбросила все ненужное.

— Садитесь. — Вернувшись довольно быстро, доктор Браво кивает на стул, и я послушно сажусь к столу.

Его движения настолько точные и отработанные, что мне становится не по себе. Пара капель антисептика, потом мазь. Кусочек пластыря ложится как влитой.

— Сегодня мне дважды пустили кровь, — бурчу, сгибая и разгибая травмированный палец.

— Напомните, чтобы в следующий раз я захватил с собой пробирку! — отшучивается Док, складывая медикаменты назад в аптечку. — А теперь давайте, наконец, закончим с бутербродами и перекусим.

Сполоснув руки, шеф-повар всё-таки возвращается к зелени и уже разбирает пучок на веточки.

— Вообще-то, я на вас не рассчитывала, — заявляю, намеренно игнорируя тот факт, что в готовке он тоже принимал активное участие.

— Не переживайте, тут на всех хватит! — подмигнув с улыбкой, успокаивает Док.

Он уже вовсю мастерит сэндвичи, причём так же умело, как и обрабатывает раны. Прямо мастер на все руки.

Интересно, он всё-таки женат?.. Неожиданный вопрос едва не звучит вслух, но я вовремя спохватываюсь. Не моё это дело. И все-таки думаю — вряд ли. Кто в здравом уме оставит семью и уедет к черту на рога из-за чокнутой пациентки? Только тот, чья жизнь принадлежит только ему самому… Хотя на монаха доктор Браво тоже никак не тянет, наверняка имеется подружка. Или даже несколько. Вон, взять хотя бы медсестру, которая заглядывала ему в рот и строила глазки. Пока я размышляю, на столе появляется тарелка с бутербродами, а в кружках уже дымится ароматный чай…

— Спасибо! — беру один из сэндвичей и смачно кусаю. — Вкусно!

— На здоровье! — он тоже принимается за еду. — Так как ваша пробежка?

Настроение тут же портится. Ну неужели нельзя просто поесть?!

— Вы ведь знали, что в той стороне живёт Мэри с сыном, я права?

— Знал. Но это ничего не значит.

— Конечно, значит!

— Вы намекаете, что я специально вас туда отправил?

— Была такая мысль.

— Да будет вам известно, что это единственная тропинка, пригодная для спортивных прогулок. В другой стороне сплошные скалы. Есть ещё дорога, по которой мы приехали сюда. Для бега довольно подходящая, но я был уверен, что этот маршрут вас не устроит, так как ведёт прямиком в город! — звучит вроде как логично, но я не могу отделаться от мысли, что он преследовал свои тайные цели, отправляя меня именно в ту сторону. — Так откуда вы узнали, что Мэри живёт там? Неужели дошли до её дома?

— Нет, просто встретила её на пляже в нескольких километрах отсюда.

— И как прошла встреча?

— Обнялись и прослезились, — чего уж там.

— А если серьёзно?

Колеблюсь мгновение, но потом всё-таки говорю правду:

— А если серьёзно, встреча вышла слишком неожиданной, так что…

— Вы до сих пор обескуражены?

— В точку. А ещё сын Мэри попросил рассказать ему об отце… — добавляю я после паузы. — Но вы ведь откуда-то знали, что так и будет?

— Предполагал. Мне приходится работать с чувствами людей, и я знаю, что их беспокоит и о чем они думают.

— Знать и понимать — не одно и то же, доктор Браво! — беру следующий бутерброд, уж больно они вышли сочные и вкусные.

— Что ж, в данном случае я ещё и прекрасно понимаю мальчика.

— С чего это? — смотрю на него с подозрением.

— С того, что я был на его месте… — нехотя признается Док.

Вот он и попался.

— Вы тоже потеряли отца? — опять не могу удержаться.

— Нет, конечно. Я вообще не знал, кто мой отец, потому-то в определённом возрасте и замучил мать и окружающих расспросами. Может, ещё чаю?

— И что, помогло? — игнорирую его очевидную попытку перевести тему и отодвигаю чашку.

— Не особо, — довольно уклончиво отвечает он. — А вот сын Мэри, по крайней мере, знает, что его отец был героем, и может посмотреть фотографии или послушать рассказы о нем. Я всего этого был лишён. И только воображал подобное в своих мечтах.

— И кем был ваш отец в ваших фантазиях?

— О. Кем он только не был. И отважным моряком, и смелым полицейским, и даже президентом.

— Ого. Вот это воображение…

— Ага. Но в этом нет ничего удивительного, потому что детям свойственно искать ответы на свои вопросы везде, где только можно. И где нельзя — тоже. Так что сыну вашего друга повезло — хотя бы есть у кого спросить и получить ответ. Я же терроризировал мать, но она молчала, а больше никто ничего не знал.

— И кем он в итоге оказался?

— А с чего вы взяли, что я это выяснил?

— Не знаю, но мне так кажется.

— Что ж. Все верно. Я узнал, правду, когда был уже взрослым… — его голос звучит глухо и как будто механически.

— И что же? — меня так и распирает от любопытства. — Хоть одна из ваших фантазий сбылась?..

— Увы.

— Вы виделись с ним? Разговаривали?

— Ни разу.

— А хотели бы?

— Он умер. Так что разговор бессмысленен. А теперь вы расскажите о своей семье.

— Чего?.. — я вопросительно изгибаю бровь.

— Ну как же. Мы ведь договаривались делиться откровениями баш на баш, — объясняет он, словно малому ребёнку.

Черт! Его просьба заставляет меня поперхнуться последним куском бутерброда. Только сегодня я вспоминала своих близких, а теперь меня заставляют рассказывать о них. Это ведь моё, личное.

Но уговор есть уговор, в конце концов решаю я. К тому же врач, который не просто выуживает из тебя информацию, а вынужден взамен делиться подробностями собственной биографии, подкупает. По крайней мере, я не чувствую себя эмоционально голой. Это ведь даже не белье снять. С душой все иначе. Так что я мысленно злорадствую: если с меня снимают слой «одежды», то и моему врачу приходится «раздеваться». Ну и надеюсь на фортуну — может, смогу отделаться общими фразами, но зато мне будет засчитан ещё один сеанс.

— Да нечего особо рассказывать. Про Дэнни вы знаете, а мать погибла спустя год после моего похищения.

Надо же. Все уместилось в одно предложение.

— А ваш отец?

— Отец умер от сердечного приступа, когда мне было тринадцать… — честно говоря, я была уверена, что он будет выспрашивать о гибели матери, потому очень удивляюсь. — Вслед за ним скончалась и моя бабушка.

— Значит, отец и бабушка ушли из жизни, когда вы ещё были подростком? — а этот его вопрос такой… врачебный, что мне хочется рассмеяться.

— Ага, хоть кто-то умер не из-за меня. А от бабушки мне даже наследство досталось, — хвастаюсь я, с горечью вспоминая маленькую вазочку из дешёвого стекла.

— Вы вините себя в смерти матери? — ну вот и приплыли…

— А вы бы не винили? И что вам вообще об этом известно?

— Не так уж много. Вас похитили и ваша мать не выдержала горя…

— Не стоит смягчать. Это была передозировка таблетками.

— Вы ведь не думаете, что она специально…

— Не знаю. Вы мне скажите…

— Я думаю, это случайность. Пока остаётся надежда на возвращение, мать будет ждать и скорее всего не пойдёт на самоубийство.

— Мне должно стать легче?

— Я просто пытаюсь донести до вас, что вы не в ответе за то, что происходило с вашей матерью. Вы были в плену, вы сами старались выжить. И у вас вышло. Вы выстояли.

Выстояла?!

Слово действует на меня, словно пощёчина. Внезапно вокруг все меняется, воспоминания о том времени настолько ясно предстают перед глазами, что я уже нахожусь не в здесь.

Я в больнице.

Двое в небрежных мятых костюмах входят ко мне в палату. У одного — того, что пониже, в руках блокнот и ручка. Раз за разом они задают одни и те же вопросы. На все мои просьбы сообщить матери, что я нашлась, они не реагируют. Спустя час я была готова их разорвать на куски, но вместо этого меня накрыла истерика. И только появление доктора Пейджа заставило их уйти. Он же и сообщил сухим официальным тоном, что моя мать не придёт. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. С тех пор я ненавижу этого равнодушного старикашку.

Моргаю несколько раз, чтобы прогнать видение, которое прочно заняло почётное место на полке моей памяти. Нет, я не выстояла, а со всего маху рухнула в глубокую яму, откуда и по сей день не могу выбраться. Даже не так. Меня безжалостно столкнули в неё и с интересом наблюдали, что я буду делать. И до сих пор наблюдают.

— Я смогла выжить, но потеряла мать. И это для вас «выстояла»? Кстати, вся информация наверняка есть в моей карте… — с опозданием доходит до меня, — так чего вы мне голову морочите?

— Сухие факты никогда не расскажут того, что может поведать пациент.

— Ну да. Мой мир рухнул, но Вам нужны милые подробности об этом.

— Ваш мир рухнул, но вы нашли в себе силы жить дальше.

— Мне просто не оставили выбора: сообщили «скорбную новость» и упрятали в психушку. Хотя я уверена, что все это отражено в моем деле, которое вы должны были изучить вдоль и поперёк. Каждый уважающий себя врач обязан ознакомиться со всеми материалами и подробностями, разве нет? Вы знаете про Дэнни и даже про его жену и сына. Вы знаете про пекарню возле моего дома… Да к черту, вы знаете обо мне больше, чем я сама.

— Во-первых, многими данными полиция так и не поделилась. Во-вторых, каждый уважающий себя врач в первую очередь опирается на беседы с пациентом, из которых уже делает определённые выводы. И, в-третьих, каждый человек, когда в его жизни случается что-то страшное, проходит через несколько стадий осознания произошедшего. Сначала он испытывает шок и отрицание. Вам сообщили о смерти матери и сразу же отправили в стационар, не позволив удостовериться в правдивости сказанного. Вы ведь даже могилы не видели… Думаю, первое время вы подсознательно надеялись на ошибку.

Я прикрываю глаза и переношусь в прошлое.

Спотыкаясь и то и дело проваливаясь в снег, бегу на кладбище, стоило мне выписаться из больницы. Холодный воздух щекочет ноздри, а ветер гладит своими морозными пальцами по щекам. Вот и кладбищенские ворота. Вспоминаю, как в детстве мы с Дэнни любили играть здесь, катаясь на калитке, словно на качелях. Вот и доигрались… Прохожу между неровными рядами могил в самый конец. Ещё издали вижу несколько свежих надгробий с добротными крепкими деревянными крестами. Новенькая табличка так и разрывает сознание чёткими буквами.

Сара Бентон. Любящая жена и мать.

Надо поставить памятник…

— На смену шоку обычно приходит гнев и чувство вины, а уж вам было на кого гневаться и кого винить, не так ли?.. — доносится до меня голос Браво.

Гнев? — О да.

Чувство вины? — Ещё бы.

С кладбища возвращаюсь прямиком домой. В руке зажат ключ. Мне его принесли в палату перед самой выпиской те двое, в мятых костюмах. Ключ входит с трудом, будто замок заело, потому что им давно не пользовались. В квартире тихо. Так тихо, что у меня звенит в ушах. Гул нарастает. Напротив двери висит фотография в рамке — мы с мамой в обнимку застыли у театральной афиши. Подхожу и дрожащей рукой глажу мамино лицо. А потом в глазах темнеет, и я уплываю во тьму.

— Джиллиан… — и снова доктор Браво выдёргивает меня из воспоминаний, к которым я столько лет старалась не возвращаться. — Вы… плачете, — достав из кармана рубашки платок, он протягивает его мне, но я отшатываюсь, словно это змея… — Что вам вспомнилось?

Вопрос, казалось бы, проще простого, только ответ на него сложнее самой трудной задачки по математике.

— Вам показалось, доктор Браво. Такие, как я, не плачут, — произношу, вытирая лицо рукавом кофты и стараясь взять себя в руки. Ненавижу показывать свою слабость.

— Такие, как вы, тоже люди, — возражает он, а мне становится смешно: ну что он может об этом знать?!

— Так что там дальше по расписанию после гнева и вины?

Он долго молчит, и я уже думаю, что ничего не скажет, но я ошибаюсь.

— Депрессия и торг.

— С депрессией понятно, а что за торг?

— Торг с жизнью. Человек готов пойти на все, только бы все исправить. Убить. Умереть. Лишь бы все стало как раньше.

И снова я проваливаюсь в прошлое.

Не могу спать. Не хочу есть. Которую ночь брожу по лесу, в надежде, что меня сожрут дикие животные, но они отчего-то не спешат. Почему бы мне не найти подходящее дерево и не повеситься?.. Неужели я так боюсь смерти?.. Нет, страх смерти здесь ни при чём. Я просто не могу взять и лишить себя жизни, которую практически выгрызла из лап Чудовища. С тем же успехом можно было позволить ему убить меня…

— Как все складно выходит, как будто учебник читаете! — стараюсь скрыться за привычным сарказмом, ибо так легче.

— На самом деле большинство людей действительно проходят через все эти стадии.

— И что в итоге?

— А в итоге, наконец, наступает принятие.

— Принятие?..

— Да. Сначала человека это пугает. Потом раздражает. Но в конечном счёте он смиряется со своей потерей и двигается вперёд. И здесь важно не просто принять, но пережить утрату. Однако, бывает, что кто-то застревает на той или иной стадии. И вот тут ему необходима помощь извне…

— О, так вы на меня намекаете? И на какой стадии застряла я?

— Здесь все просто. Желание обрести свободу затмевало все остальное и придавало вам сил жить дальше. И вот теперь вы на свободе, он мёртв, и вам вроде как нечем заняться — цель-то достигнута.

— И что? Мне нужно найти новую цель? Только мстить вроде как уже некому, да и убивать некого, — с тоской произношу я.

— Давайте обойдёмся без радикальных мер.

— О! И по щелчку ваших пальцев я исцелюсь? — имитирую жест двумя пальцами здоровой руки.

— Нет, конечно. Самое сложное — это прощение. Но без этого ничего не получится.

— Ха! Сейчас вы будете мне петь о том, что я должна его простить?!

— Не его. Себя. Вы должны осознать — вашей вины в том, что произошло, нет. Вы сами сильно пострадали, и вы не виноваты! — он с таким пылом говорит об этом, словно передо мной и вовсе не доктор Браво, обычно такой сдержанный и спокойный в своих суждениях. — Вам нужно принять это и жить дальше, — уже тише добавляет мой врач.

— Как же у вас все легко и просто…

— Я не говорю, что это просто. Совсем нет. Тем более, для вас. Вам досталось сполна. У нас с вами очень много работы.

Пытаюсь переварить весь наш разговор, но чувствую чудовищную усталость, словно меня целые сутки мучил он. Но, вместе с тем, ощущаю подобие… удовлетворения.

— Мне нужно… обдумать все.

— Конечно… Главное в этом деле, чтобы вы сами захотели изменить свою жизнь.

— Можно вопрос? — перевожу тему на менее щекотливую.

— Давайте.

— Почему сегодня вы заговорили о моей семье?

— Здесь все как на ладони, — делится он со мной, убирая чашки со стола в раковину. — Потому что встреча с миссис Кларк и её сыном должна была напомнить вам о ней. Я прав?

— Да…

— Вот так, по крупице, мы и постараемся вернуть вас к жизни… — мне бы его оптимизм.

— Последний вопрос.

— Я слушаю.

— А ваша мать жива?

— Нет, — на сей раз доктор отвечает довольно скупо, но после паузы все же добавляет: — Она умерла несколько лет назад.

— О, я так понимаю, больше вы ничего не скажете? На сегодня лимит откровений исчерпан? — замечаю с усмешкой.

— Когда-нибудь я расскажу вам о ней… — обещает несколько поспешно мой врач.

— Замётано, — бросаю, поднимаясь. — А сейчас я хочу отдохнуть.

— Да, конечно. Подобные разговоры выматывают, но и без них никак… — кивает он, — отдыхайте.

Выхожу из кухни и, прихватив свою куртку (такой уж у меня пунктик — все самое важное держу при себе на случай непредвиденных обстоятельств), отправляюсь в спальню.

Уже лёжа в кровати, я все верчу в руках ракушку и, впервые за несколько лет, мне кажется, что мир не так уж плох, а прошлое можно оставить в прошлом. И для этого необязательно иметь отдельный чемодан для страшных воспоминаний.