Глава 17

Есть большая разница между тем, чтобы регулярно бывать у мужчины в гостях, и тем, чтобы с ним жить. Пока ты гостья, ты заворачиваешься в огромную чужую рубашку и крадёшься на цыпочках от кровати на кухню, где долго ищешь в тёмных шкафах стакан для воды. А жить…

К счастью, думать об этом Ольша не успевала. По пути к дому она плавала в смешливой сюрреалистичной тревоге — не может же это всё быть на самом деле! Что скажет мама, и у неё ведь сердце! А уж что добавит папа!

Но никто ничего не сказал. Ольша закинула вещи в мешок, усмехнувшись тому, что за целую зиму в Садовом её сумка не слишком потяжелела. А потом объявила о переезде, и, пока никто не успел сформулировать свои соображения, вышла вон и хлопнула калиткой.

Нет, они не были плохими людьми. Их не в чем было обвинить, и глухая болезненная обида внутри тоже была зря. Они старались, как умели, мама проглотила десятки нотаций, Альмина научилась обходить Ольшу по широкой дуге, Квент безобидно подтрунивал, что рыбонька нашла себе очень удачное водное место, а папа предлагал дать денег. Они не сделали ничего плохого, хотя Ольша доставила им порядочно неудобств. Но и семьёй они не были тоже. Так просто нельзя было больше.

Я психованная, с облегчением объяснила себе Ольша. У меня поехала крыша, вот и всё. Поехала ещё тогда, на войне, и так и не вернулась на место.

Брент молча забрал у неё мешок и довёл до дилижансной станции. Голова была лёгкая-лёгкая, лёгкая и пустая, и если бы Брент не держал её за руку, Ольша, наверное, взлетела бы и смешалась с облаками, или рассыпалась на тысячу кусочков, как тронутый ветром одуванчик. Трёхчасовая тряска склеилась в памяти в один серый кадр, а потом была конка, и пахнущий будущей весной бульвар, и перед домом стояла модная паровая автомашина, вся блестящая хромом, и лестница парадной сворачивалась широкой спиралью, и всё это было не по-настоящему, не на самом деле, потому что на самом деле такого никак не могло быть.

Брент гремел ключами, Ольша мялась в холле, пытаясь понять, где находится. И как-то совсем не ожидала, что хлопнет дверь общего балкона, и незнакомый голос протянет:

— О!.. Я ещё подумала, чего-то ты раненько!

Женщине было под сорок, на ней было стильное геометричное платье и каблуки. В одной руке она держала мундштук, в другой — чайник; внутрь она небрежно стряхивала пепел.

— Зози, — важно представилась женщина и протянула руку. Ольша неловко сжала её пальцы. Почему-то их страшно было тронуть, как будто Ольша могла нечаянно испачкать незнакомку. — А вы, наверное, Ольша?

Ольша удивлённо моргнула. Брент выразительно стукнулся головой об дверь. Раньше они никогда никого вот так не встречали; гулкий дом был как будто только для них двоих.

— Д-да?..

— Лачкий, шифоньер ты с антресолями! Всё-таки небезнадёжен!

— Зози, тебя ждут там внизу.

— Я знаю, — надменно сказала она и затянулась. — Чего смотришь так? Не курить в парадной? Да я чуток, я уже можно сказать живу на балконе! Ладно-ладно…

Так она и стояла, прислонившись к дверям на общий балкон, пока Брент не впустил Ольшу в квартиру.

— Соседка, — ворчливо пояснил он, — мы с ней делим лестничную клетку.

— Откуда она меня знает?

Если бы Ольша не видела сама, она бы ни за что не поверила. Потому что Брент вдруг отчётливо, даже в полумраке прихожей заметно, покраснел.

— Ну, я, э, может, э-э, упоминал пару раз.

Это было очень смешно, а ещё наполняло шальной, нелепой надеждой. Может быть, она и правда что-нибудь для него значит? Не стал бы он, действительно, «пару раз упоминать» в разговоре случайную девицу, с которой иногда делит постель!

Брент объяснял что-то про замки, а Ольша осела на табурет и взялась расшнуровывать ботинки.

У него была хорошая, хоть и немного запущенная и тусклая, квартира, слишком большая для одного. За крошечной прихожей — Брент занимал её собой целиком, так, что нельзя было не касаться его, — большая комната, то ли гостиная, то ли столовая. В ней тяжёлый плюшевый диван, заваленный бумагами стол, по своей задумке, кажется, обеденный, и угол с прикрученными к стене перекладинами и табуретом с гантелями. Там же стоял здоровенный таз, наполненный галькой: впервые оказавшись здесь в гостях, Ольша ему удивлялась, а потом поняла, что здесь Брент упражняется, и утащила себе для коробки с секретиками пару красивых камешков. Кухня была сбоку, микроскопическая, в такой только готовить, а сесть уже некуда; зато с гостиной её соединяла не только дверь, но и окно с откидной крышкой — видимо, чтобы выставлять на неё готовые блюда. Прямо за этой крышкой они обычно и завтракали.

Ещё в квартире был санузел, в котором царствовала здоровенная монстр-ванна, кладовка и две спальни: квадратная с окнами на две стороны и вторая поменьше, неправильной формы, в которой обустроился Брент. Квадратная спальня служила складом, её заставили мебелью и вещами предыдущих хозяев.

Всё это Ольша видела и раньше, но теперь Брент деловито показывал, как включается газ, и где лежат спички. Огневичке они ни к чему, но Брент был такой трогательный в этих объяснениях, что Ольша не решилась спорить. Сунула нос в крупы и холодный ящик за окном, зачем-то пересчитала полотенца. Брент торопливо освобождал полки в шкафу и перетряхивал вешалки, как будто Ольша приехала к нему с четырьмя чемоданами, а не одним мешком.

В городах, тем более среди стихийников, давно уже не так распространены мамины взгляды на девичью непорочность. Люди встречаются, люди остаются друг у друга на ночь, ясное дело, не для того, чтобы играть в шахматы. Но жить с мужчиной вот так… просто жить вместе, безо всяких слов, без названий, даже без помолвочного кольца… если и было куда падать дальше, то разве что напрямую в бордель.

Но Ольше почему-то не было стыдно, и даже спрятаться от чужих взглядов, как это бывало в Садовом, больше не хотелось. Да, это неприлично. Да, она на прошлой неделе прямо вот здесь, на этом коврике, увлечённо сосала Брентов член, глядя ему снизу вверх глаза в глаза, совершенно голая. Да, потом она бесстыдно трогала себя и говорила, что хочет отдаться ему немедленно, и лучше бы ему тоже чего-нибудь хотеть, если он не хочет быть безжалостно привязанным к кровати и объезженным с особой жестокостью. И это было в тысячу раз правильнее всей той лжи, что порядочная публика с вежливыми улыбками вылила на Ольшу в день рождения.

Я просто хочу быть с тобой. И если ты хочешь этого хотя бы в половину, на четверть так же, как я…

— Не помню, чтобы я привезла с собой в багаже целого шитаки и запас фуража на год, — с усмешкой сказала Ольша, останавливая брентову суету раньше, чем он решил уступить ей весь шкаф целиком. — Обними меня лучше…

Он казался очень уязвимым сейчас, а у Ольши всё дрожало внутри, как дрожит спугнутое ветром пламя. И они делали какие-то неправильные вещи, не сказав никаких положенных слов, и всё это было такое хрупкое, и могло закончиться так плохо, — но Ольша никак не могла сосредоточиться на этой мысли.

Просто вдвоём было лучше. Лучше и легче. Может быть, это и есть любовь.