Глава 18
Следующим утром, конечно, поссорились, да так, что Ольша впервые прямо при Бренте расплакалась от обиды и продолжала плакать, пока тот, ошалев, сердито заваривал чай.
Повод был исключительно глупый: с утра чрезвычайно внимательный мужчина вдруг заметил, как сиротливо выглядит на аж трёх свободных полках стопка ольшиных вещей, а ещё — что склянок с лекарствами стало куда меньше, чем было. Слово за слово, и Ольша призналась, что дорожные штаны всё ещё единственные, и что за всю эту зиму так ни разу и не дошла до клиники. Брент схватился за голову и принялся совать ей деньги, Ольша огрызалась и злилась, Брент что-то ляпнул про «неуместную гордость», и вот тогда она начала плакать и продолжала плакать в душистый чай из травок тан-жаве.
— Так не годится, — скрипел зубами Брент. — У меня есть деньги, я на них ем, а всё остальное лежит, я отвык их тратить. И если уж на что-то, то пусть это будет твоё здоровье.
— Я работать пойду, — упрямилась Ольша, — и тогда уже… Брент, я не могу так, я не шлюха, понимаешь? Я не хочу брать деньги за секс! Я сплю с тобой, потому что я сама захотела!
— Да при чём тут секс?!
Так они пыхтели друг на друга. Потом Брент ушёл на балкон курить, а у Ольши слёзы всё текли и текли по лицу, собирались в ямочке на подбородке и оттуда капали крупными каплями в кружку. Только вчера она почти смирилась с собственной распущенностью, но одно дело — когда ты сама это выбрала, когда ты сама решила, и совсем другое — когда тебя купили. И теперь ты что-то за это должна, и от этого никак не отбиться, даже если тебя не держат силой, и внутри горит огонь.
Брент не станет ведь, правда? Уж конечно, не из-за лекарств…
Он вернулся потом, долго плескался в раковине и пах — мылом, не табаком. И говорил какие-то хорошие правильные вещи, что он беспокоится, что ему за неё больно. А Ольша признавалась тихонько: я боюсь, что ты сможешь на меня давить. Не будешь, а сможешь, понимаешь?
Потом считали деньги. Выяснилось, что Брент не шутил: он действительно «отвык их тратить», плохо ориентировался в ценах и заботился только о том, чтобы спокойно расплачиваться за еду и не думать, может ли позволить себе лишнюю котлету. А зарплата у него в бюро была ого-го, и Ольша могла придумать сотню способов применить её полезно. Вот на столе стопка листов с расчётами в столбик, черновыми и поровнее, для отчётов, а можно бы купить арифмограф. И на логарифмической линейке стёрлись почти все цифры. Если уж Брент притаскивает работу домой, пусть её по крайней мере будет удобно работать!
Брент ворчал и вяло сопротивлялся, но Ольша вошла во вкус и красиво расписала бюджет, в тетрадке, с пометками цветными карандашами, как учили девочек в школах Садового. Сперва его деньги, а затем и свои, — накопления она вывалила на стол из жестяной коробки прямо вместе с фантиками, засушенными цветами и украденным ещё в Воложе треугольником презерватива. Заалела ушами, но не сдалась, и с полчаса спустя они всё-таки пришли к предварительному соглашению. По нему Брент всё-таки оплачивал медика и лекарства, но одевалась Ольша на свои. Правда, брать деньги за еду Брент отказался категорически: много ли ты там съешь!..
Ольша мстительно налепила на ужин пельменей, и на этом ссора угасла.
❖❖❖
В понедельник Ольша обратилась на биржу, а ещё через два дня получила оттуда направление в частный конструкторский кабинет. Сотрудник на полный день там не требовался, зато была настоящая гора мелкой работы: то схемы, которые нужно было разделить на должное количество частей, то оптимизация узлов, то оформление чертежей. Платили сдельно, но деньги были вполне приличные, к тому же обещали надбавку за срочность. Ольша, вооружившись справочником и акварелями и кипя мозгами над особенно непростой задачкой, мысленно делила деньги между копилкой, полезными тряпками и красивыми трусами. Именно она до этого настаивала на «рациональности трат», но в битве всё равно победили трусы.
— Я не шлюха, — упрямо сказала себе Ольша на пороге бельевой лавки. — Это не из-за денег!
А потом отдала почти все свои сбережения за небольшую коробку, полную голубых и розоватых зефирных кружев, шёлковых лент и мерцающего бисера. Дома, кусая губы, долго крутилась перед зеркалом, пытаясь узнать себя вот в этой хрупкой эротичной статуэтке в отражении. А Брент — скотина! — тем вечером смял ей рот поцелуем прямо в прихожей, и они как-то вдруг загорелись оба. Всё случилось быстро и бурно, и Брент, кажется, даже не заметил новых трусов.
В дороге они проводили вместе абсолютно всё время и ни капли не надоели друг другу. Потом Ольша почему-то боялась, что жить вместе будет неудобно и сложно, но этот страх оказался напрасным. Им просто хорошо было рядом: по утрам Брент заставлял сонную Ольшу делать предписанную медиком зарядку, потом они завтракали и разбегались по делам, вечерами — гуляли по бульвару, здороваясь со всеми местными собаками, и работали на разных концах большого стола.
Через неделю после Ольшиного переезда Брент неожиданно взялся переклеивать обои в спальне. Выбирали их вместе, а Ольша попутно влюбилась в прекрасную шоколадную ткань, вымолила у Зози её престарелую швейную машинку и сострочила шторы, покрывало и чехлы на разномастные подушки. Брент выволок из запертой комнаты старый сервант, долго колдовал над ним со шкуркой и краской, внутри поселил бумаги и книги. Ольша выпросила себе кресло-качалку и устроила на глубоком подоконнике мягкую сидушку. Над креслом повесили лампу, которую Ольша нарядила в цветастый абажур.
Лампа бросала длинные резкие тени, а уютный уголок с качалкой как-то вдруг превратился в уголок для страшилок. В тяжёлые вечера, когда хотелось плакать, а в мыслях клубились образы прошлого, здесь было хорошо грустить. Ольша устраивалась на окне, Брент скрючивался в кресле, или наоборот; потом кто-нибудь из них начинал рассказывать целые запутанные длинные истории или выдавливать из себя ужасные детали.
Тогда они наконец-то превращались из раскалённых гвоздей в голове — в воспоминания, далёкие и пустые. Так, шаг за шагом, уходило прошлое, чтобы освободить место чему-то новому.