Глава 21
— Задачи решены недурно, — профессор в задумчивости прислюнявил карандаш, а потом почесал им кустистую полуседую бровь. — Теория слабовата, конечно, слабовата. Кто читал у вас физику?
— Дебер Тювий…
— А семинары?
— Тлав… не помню фамилии, он был аспирантом на кафедре.
— А, Тлав…
И профессор снова почесал карандашом бровь.
Ольша плохо помнила и Тлава, и физику, и на вопрос о стехиометрии горения смогла только промямлить что-то про изменение цвета пламени в зависимости от состава газовой смеси. Кажется, это было что-то не то, и в ответе ожидались формулы и расчёты, но голова отзывалась на слово «стехиометрия» только гулкой пустотой.
Перед собеседованием Ольша два дня листала учебники. Но что такое два дня — для трёхлетнего курса!
В школе нынче было тихо — удивительно тихо для конца июня. В те годы, что Ольша училась в Стоверге, это было самое жаркое время пересдач, когда кабинеты осаждали хвостатые студенты, желающие избавиться хотя бы от части лишних конечностей. Цапкий отводил для «бегунков» целый пустой ящик стола, бланки сваливали туда кучей, а потом приходилось подолгу искать свой; Ольшин наставник-огневик обладал неприятной привычкой подпаливать листы при неправильных ответах и смотреть, как бледнеет студент и тлеет бумага…
Теперь же в школе была тишина, и многократное эхо долго не гасло в длинных каменных коридорах. И на кафедре кроме профессора и Ольши не было ни души, только на вешалке висела пара пиджаков и лабораторный халат.
— Девятый уровень, н-да, — профессор задумчиво крутил в руках её документы. — По специальности, вижу, в основном от «хорошо» до «отлично». Физика неважная… подтянете физику к осени?
Ольша облизнула губы:
— Подтяну.
И профессор поставил на документе размашистую длинную роспись, а потом, опомнившись, повторил её авторучкой.
❖❖❖
В Садовом ничего не изменилось за годы войны, как будто никакой войны не было, как будто она только пригрезилась Ольше в долгом кошмарном сне. А каменные стены Стоверга дышали тихой болью, — и пусть Ольша ни за что не смогла бы объяснить, отчего чувствовала так, здесь её сердце впервые за много дней забилось в такт с миром вокруг.
Скамейка в коридоре, на которой чья-то шальная рука вырезала инициалы и обвела их сердечком; под ним стояла дата, давняя, из прошлой жизни — через два дня после приказа о мобилизации учащихся. Пустая столовая, на раздаче — никого, только в окно билась муха. И на столе у рукомойника, под плакатом «Убирайте посуду!», стакан с компотом, накрытый кусочком чёрного хлеба. Фотографии у кафедры. В холле внизу кроваво-красный стенд — «награждены за особые заслуги», а рядом серо-чёрный — «героически погибли»…
К стендам были приколоты листы с бледными оттисками букв, вторая или третья копия, или, может быть, просто дурная машинка. Фамилии и имена, кое-где примечания в скобках. Список составляли не по алфавиту, и те листы, что висели выше, выцвели сильнее других.
Ольша долго стояла перед этими списками, толком не видя букв. Потом заставила себя читать, вздрагивая каждый раз, когда глаз цеплялся за то или другое имя. У неё не появилось в Стоверге друзей, но стихии, сколько же здесь было знакомых фамилий…
Имени Тлава в списках не было. Зато оно было в расписании, и в нём было ещё много других имён и названий, и даже отдельный спецкурс по спорным случаям в нотации узлов, и большая общая лекция о природе стихийного пламени.
А на диване под часами напротив спала кошка. Немолодая трёхцветная кошка, которую студенты каждой стихии считали своей: землянники за рокотливое мурлыканье, воздушники за неслышный шаг, а огневики за шальную дурь. У неё поседела морда, и хвост уже не был таким шикарным, как прежде.
Кошка спала, вывернув голову в сторону и вверх, как это умеют только кошки. Кошка спала и то выпускала, то втягивала коготки на передней лапе, будто топтала ей что-то невидимое. Кошка спала — и охотно подставила бок, когда Ольша коснулась шерсти ладонью.
Рядом с диваном стояло блюдце из сервиза, а в нём лежал рыбий хвост.
❖❖❖
Дома Ольша первым делом распахнула шторы и, повозившись с тугими запорами, настежь открыла окна, пустив в гостиную запах травы и пену тополиного пуха. Перетряхнула постель, протёрла рамки фотографий на комоде, открыла ящик и долго вздыхала, поглаживая пальцами кружева белья.
Июньский воздух ударил в голову, как шампанское. Хотелось быть красивой и лёгкой, и чтобы Брент догадался поздравить её с цветами, и ещё пирожное, трубочку с заварным кремом. И выучить физику. И завести кошку. И съездить на кладбище в Фарко, просто съездить, побыть там, поставить водки, — и уехать. Уехать обратно, домой.
Ольша так и не обзавелась летними платьями, зато у неё появились лёгкие льняные штаны — кажется, купленные Брентом, вопреки всем договорённостям, — и голубая рубашка, на которую можно приладить накрахмаленный воротничок. В волосы — голубую ленту; атласная, она так нестерпимо блестит в закатном свету… и волосы уже почти держатся в косе, ещё немного — и можно будет носить шпильки.
Звук ключа в замке. Ольша торопливо пригладила причёску, поправила воротничок. Прокралась к прихожей, опёрлась на стену рядом с часами. Комнатка крошечная, в такой никак не уместиться вдвоём, и вот сейчас дверь откроется, войдёт Брент, и его нельзя будет не касаться.
Брент охотно подхватил её за талию:
— Как твоё собеседование?
— У меня спрашивали про стехиометрию, — пожаловалась Ольша ему на ухо, а потом звучно чмокнула в щёку: — но я что-то такое наврала!
— Наврала? Про стехиометрию?
— Да!
И дрыгнула ногами:
— Поставь меня на место!
Брент послушно опустил её на пол. Смотрел как-то странно, с сомнением, пока Ольша снимала с него галстук. Сколько Ольша провела в своей темноте, месяц, два? Наверное, он уже забыл, что она вообще умеет улыбаться…
А цветов не принёс, болван. Зато хороший такой, тёплый, и у него внутри такая мягкая сила.
— Всё подписали, — сообщила Ольша, потому что вдруг он совсем-совсем болван и сомневался! А когда Брент разулыбался, протянула капризно: — Где мои конфеты?