Глава 24

Каждый стихийник знает: сила королевичей отличается от обычной силы. Она передаётся по наследству и просыпается в каждом потомке правящего короля, она иначе ощущается и звучит, она кажется громче и ярче, она подавляет собой. Даже оттиск её — другой: легко отличить настоящую печать королевича, просто тронув её стихией. Перед подлинным оттиском любая сила гаснет, не нанеся ему никакого вреда.

И Стена! Ольша ведь столько рассматривала конструкции Стены, и тогда, в дороге, и теперь, когда Брент, матерясь, пытался выкорчевать из них силу королевичей. Для Стены королевич — ключ и замок; его сила отталкивает и так организует другие части конструкции.

Отталкивает.

Ольша — не талантливый фортификатор, работающий над секретными проектами бюро; Ольше неоткуда быть представленной королевичам. Ольше неоткуда знать, как ведёт себя рядом с ними сила. А говорят об этом — одними абстракциями, никак не связанными с жизнью; она и слышала когда-то, что «стихии не могут нанести им вреда», но никогда не задумывалась, что это значит.

Королевич. Королевич…

Ольшу завели в квартиру, бледная до синевы Зози отмеряла в кружку какие-то капли. Брент негромко говорил с королевичем — Стан, его имя Стан, какой-то совершенно неизвестный Ольше королевич, видимо, не слишком заметный публике. Он выглядит взволнованным. Разве королевичи волнуются? Уж конечно не из-за того, что какая-то девчонка едва не упала в обморок…

Кто-то подходил ближе. Ей задавали какие-то вопросы. Ей что-то объясняли, про силы, про стихию, про печати, но все слова пролетали насквозь.

Ольше было холодно, невыносимо холодно, даже в двух одеялах и с горячим чаем в руках. В окна заглядывал догорающий летний вечер, Брент сунул на колени резиновую грелку, а Ольшу трясло. По коже мороз, в лёгких — густой воздух Шимшиарве.

И сила, её родная сила, пламя, которое всегда жило внутри, молчала. Сосущая пустота вместо отзывчивого огня. Ольша тянулась к стихии, чёрные мухи перед глазами, металлический гул, трескучие искры вместо напалма. Она стягивала внутри силу, как рваное одеяло, а та расползалась плохонькой марлей, распадалась на невесомые ниточки…

Ольша уже чувствовала это раньше.

❖❖❖

Хорошо, наверное, быть королевичем. У короля шестнадцать наследников, у каждого из них своя роль и своя задача, и про каждого ясно, где он находится и чем занят. Никак не может быть, чтобы королевич пропал на несколько лет, никак не может быть, чтобы королевич гнил на депрентиловой выработке, согреваясь собственным дыханием и медленно сходя с ума.

Такого никак не может быть. Если только, конечно, это не королевич, которого все считают мёртвым.

После войны в газетах много писали про «воскресших королевичей» — муж Налиды, как видный медик для душевнобольных, даже давал интервью. Один такой псих влез на памятник на центральной площади столицы, другой явился в храм Шин-Шицу, а третий встал перед поездом.

Храм Шин-Шицу — это же на пике при Шимшиарве, прямая дорога с базы ведёт к посёлочку при нём. И если там, на выработке, был королевич… если это был он… если он сообщил о себе…

Стан давно уехал, только коротко извинившись перед Зози, а Ольшу всё ещё мутило. Ей казалось, что внутри у неё бесконечно что-то звенит, надрывно и оглушающе. И спала она тоже плохо, несмотря на все успокаивающие травы, и в полусне к ней возвращались то снег, то разрывающая боль, то тянущиеся из темноты руки.

А утром к дому подъехал запряжённый вороными экипаж, и его пассажирка уверенно поднялась к квартире Лачки.

Это лицо Ольша узнала: королевна Манива, старшая дочь короля и мать королевича Нониля. Статная, сдержанная, очень красивая, одета в шёлковые брюки и рубашку, на шее повязан чёрный платок. Она занималась социальной политикой, заведовала от имени королевской семьи клиниками и школами, и это у неё сегодня должна была болеть голова обо всех тех людях, что вернулись с войны и не могли нигде достать нужные им лекарства.

У королевны, конечно, не может быть синяков под глазами. А уставшее лицо с глубокими морщинами на лбу — может. Королевна опустилась на стул так, как будто ноги её не держали.

Ещё она привезла портреты.

— Девушка, вы… вы посмотрите, пожалуйста. Вы посмотрите…

Их были десятки, этих портретов. Несколько миниатюр, написанных маслом, карандашные наброски, явно вышедшие из рук разных художников, мутные фотоснимки и даже один шарж. Со всех них на Ольшу смотрел королевич Нониль, молодой и улыбающийся.

— Извините, — глухо сказала Ольша. — Извините, ваше светлейшество. Я не узнаю. У него была борода…

На Шимшиаре все мужчины носили бороду. Может быть, поэтому жили дольше женщин.

— Глаза, — просяще сказала королевна. — У него глаза немного разные! И над бровью шрам, вот здесь видно, посмотрите…

Глаза, шрам… Ольша не помнила ни глаз, ни шрама. Руки помнила, потолок, привкус крови во рту. А глаза…

— С ним были другие, — вспомнила Ольша. — Они все были давно на выработке, вроде как друзья, стая, всё время вместе, и они к нему так… уважительно. А один, как будто самый близкий, называл его «вашество». Я думала, он при звании…

— Как он выглядел? Этот… близкий друг.

Эй, эй, вашество, ты остынь, да пусти ты девку! Она и так вон почти дохлая, оно тебе надо?

— Волосы тёмные… голос высокий, не мужской.

— Это адъютант его. Это Лемо! Это был он, он, Нониль, и это он приходил в храм, его отследят оттуда, он… он жив!

И она заплакала. Заплакала навзрыд, некоролевскими слезами.

Ольша молча смотрела на свои руки.

— Девушка, вы… вы не держите зла… он никогда не был жесток, никогда! С ним случилось столько страшного…

— Со мной тоже.

— Да, да, я понимаю. И от меня, от нас, в качестве извинения… чего вы хотите? Собственное жильё в столице, где-то учиться, медики, санатории? Я многое могу… и если вам нужны деньги…

— Я не шлюха. Мне нельзя заплатить и сделать вид, что ничего не было!

— Никто такого не говорил! Будет расследование, конечно, будет, конечно, закрытое, и сам король… Нониля будут судить. Девушка, вы не думайте… вы поймите правильно… у вас горе, но мой сын… вы бы тоже так поступили, если бы это был ваш ребёнок.

У Ольши не было детей. У Ольши была мать, которая отчаянно стыдилась своей потерявшей честь дочери и пыталась сделать вид, что рада её возвращению.

А королевна Манива бездумно перебирала портреты. Гладила пальцами лицо королевича, любовалась его чертами. И плакала, плакала, плакала.

— Я хочу увидеть разбирательство, — сказала вдруг Ольша.

— Это будет закрытый процесс, и непричастные…

— Непричастные?

Королевна Манива молчала.

— Вы сами спросили, чего я хочу. Это было ваше слово. А я хочу этого!

В глазах королевны было что-то безумное. Страх, сумасшедшая надежда, отчаяние, многолетняя боль, вина, ещё и ещё страх… что может чувствовать мать, похоронившая прах своего ребёнка, а спустя несколько лет узнавшая, что он, может быть, жив, — что он, может быть, предатель, — что он, может быть, двинулся совсем в тангском плену, изнасиловал беззащитную перед ним девушку, бил и смеялся…

Ольше было плевать на её чувства. Она сверлила взглядом лоб королевны, пока та не прошелестела:

— Хорошо…