Глава 25

Позже Ольша не смогла бы объяснить, зачем ей это было нужно. Посмотреть в глаза своему ночному кошмару? Даже плюнуть ему в лицо не позволят, и нет таких слов, которые ей хотелось бы сказать.

Пришлось выдержать унизительный допрос: проводивший его мужчина по пятнадцать раз переспрашивал одно и то же, прыгал от сочувственного предложения чая к требованию подробно описать «обстоятельства полового сношения», а ещё делал отвратительные намёки относительно ольшиных истинных намерений в этой ситуации. В другой день её подключили к загадочной штуке под непроизносимым названием «гидросфигмограф» и два часа показывали картинки, замеряя то ли пульс, то ли что-то ещё, и пытаясь таким образом поймать Ольшу на лжи. Потом было два визита к безопасникам, где Ольша сначала подписала пачку бумаг про государственную тайну и неразглашение, а потом прослушала длинный перечень угроз.

Даже Брент, который поддерживал её всегда и во всём, который молча обрабатывал ожоги на руках, который попросил у сестры шапочку с магнитиками, который в очень плохие дни водил Ольшу на танцы, потому что там она хотя бы немного оживала, который предложил ей рисовать войну, а потом смотрел, как она жжёт листы с грязными цветными пятнами, — даже Брент уговаривал её передумать. Зачем это надо всё, что ты хочешь там увидеть?

Его не казнят, конечно. Запрут в какой-нибудь клинике, заставят есть фрукты, посещать физиопроцедуры и восстанавливаться после ужасных лишений. И потом ему тоже найдут какое-нибудь непубличное дело, придумают подходящую легенду…

Тебе зачем на это смотреть?

— Мне нужно, — упрямо повторяла Ольша. — Мне нужно!

Разбирательства тянулись всё лето, но Ольша так и не передумала. И на заседание пришла в брюках и форменной рубашке, а жетон повесила поверх, в открытую.

Она почему-то ожидала увидеть судебный зал, с клеткой для осуждённого и высокой стойкой для свидетелей. Но ничего такого не было, закрытое разбирательство проводили в уютном здании комитета внутренних дел, и кабинет был камерный, с расставленными рядами глубокими креслами.

На каких правах сюда попал Брент, Ольша понимала плохо, — кажется, он должен был зачитать какое-то экспертное заключение, и Ирила поручилась за него лично. А Ольша считалась гостьей королевны Манивы, но сама королевна Манива не пришла.

Почти всех собравшихся Ольша могла бы узнать по портретам в газетах. Могла бы, если бы стала присматриваться. Но Ольша сидела с совершенно прямой спиной и смотрела только перед собой, на единственное стоящее в стороне кресло. За этим креслом висел флаг.

И первый час разбирательства тоже прошёл совершенно мимо Ольши. Заслушали несколько экспертиз, какие-то справки по тогдашней ситуации на фронте, Брент коротко зачитал свой доклад. Слова сливались в гул.

Потом в зал ввели мужчину в наручниках.

— Назовись, — велел король.

Все вопросы задавал только он, и их было совсем мало, этих вопросов.

— Моё имя Лемо Раледавкий, ваше величество.

Ему было лет тридцать, темноволосый мужчина с длинным лицом; он был одет в серую робу и гладко выбрит, левая рука перевязана целиком, так, что каждый палец уложен в отдельный лубок. Ольша не узнавала его лица, но помнила этот голос. Насмешливый, слишком высокий для мужчины.

— Я служил адъютантом королевича Нониля четыре года и сопровождал его во всех поездках…

И Лемо рассказывал, сухо и без выражения.

Королевич Нониль верно служил своей стране и серьёзно воспринимал свой долг. Он соблюдал протокол, проходил необходимое обучение, участвовал в управлении Стеной… а ещё королевич Нониль был молодым мужчиной, и у него была девушка, Цалья, приходящая белошвейка из Ладерави. Нониль предлагал ей переехать на внутренние территории, за Стену, на Цалья отказалась бросать родителей.

Когда танги наступали на Ладеравь, Нониль испугался, что врагу станет известно об их связи. Это сделало бы девушку заложницей, предметом мучительного и заведомо бесплодного шантажа. Он обратился к руководству Стены, просил вывезти Цалью с семьёй из города, но операцию посчитали излишне рискованной. Нониль просил помощи у деда, короля, но тот тоже ответил отказом.

Молодое горячее сердце! Нониль написал своему дяде, королевичу Ланцеру, — тот был в пути к Штабной, планировалось обсуждать новую переброску войск с границы в бастующий Янс, — и признался, что собирается совершить безрассудство. Нониль спрашивал, когда в точности Ланцер будет достаточно близко к Стене, чтобы подхватить конструкции?

Дядя и племянник всегда были близки и часто понимали друг друга там, где никто больше не мог понять. Несколько часов спустя королевич Нониль разломил силой цепочку жетона и вместе с верным адъютантом покинул Штабную башню, чтобы спасти прекрасную даму. Абсурдный план, полный юношеского безрассудства, не мог привести ни к чему хорошему: под Ладеравью они столкнулись с тангским заслоном, дали бой, оба были нетяжело ранены и попали в плен.

Признаться, что Нониль королевич, означало в лучшем случае демонстративное убийство. Они назвались чужими именами, под ними же их, как пленных огневиков, увезли на Шимшиарве. В снегу и редком воздухе, за тяжёлой работой, в убийственном холоде, среди смертей и боли, они выживали больше трёх лет.

Уже там, на Шимшиарве, Нониль узнал, что Стена пала, а королевич Ланцер никогда до неё не доехал. Он плакал, как ребёнок, бросался на других пленных, переставал есть, несколько раз едва не убил себя…

— Я был ему нянькой, — равнодушно продолжал Лемо. — Мы ждали освобождения и новостей.

Когда танги ушли с базы, Нониль требовал воздушную почту, но местный офицер посчитал его помешанным. Чуть позже они добрались до храма Шин-Шицу, где Нониль пытался осознать всё то, что случилось за три года. Он знал, как будет выглядеть его отъезд. Ему нужны были доказательства, аргументы, чтобы кто-то увидел следы вмешательства Ланцера; Нониль доверял фортификаторам Стены, написал приказов за печатью королевича…

— Что я мог там увидеть три года спустя? — едва слышно пробормотал Брент. — Что?!

Ольша сжала его ладонь. Сложно думать, что королевич Нониль был тогда в ясном рассудке.

Отправив тубус с кое-как сляпанными бумагами и велениями «срочно и незамедлительно», а также «оказать полное содействие», Нониль покинул храм, чтобы на несколько недель затеряться в горах.

На этом Лемо замолчал, и Ольша почти поверила, что вот теперь в зал заведут Нониля. Король спросил:

— Что дальше?

— Я его убил, — безразлично ответил Лемо. — По приказу его светлейшества Ланцера.