Глава 14
Чернота.
Густая, тягучая чернота. Тяжёлая, давящая.
Ольша трогает глаза пальцами и убеждается: открыты. Глаза открыты, просто они ничего не видят, потому что всё, что можно видеть, пожрала чернота.
Вдох — выдох. Вдох — выдох. Собрать в теле силу, помочь ей свернуться клубком в груди, выпустить…
Чернота. Вместо всегда отзывчивой силы, уютной и мягкой, колкий снег. В лёгких пустота, и Ольша задыхается, задыхается, задыхается.
Щёлкает пальцами, высекая искры, но получается только неловкий глухой звук. Чернота сгущается, становится руками, хватает за шею. Воздух застревает в горле, она хрипит и царапается, пинает пустоту, падает. Руки бродят по телу, раздирают одежду, жадно пригвождают к полу.
Она кричит, отбивается, но руки только смеются. И тогда она собирает внутри себя стихию, зачёрпывает её из воздуха, комкает и…
❖❖❖
Ольша очнулась за мгновение до того, как растревоженная сила выплеснулась наружу пламенем. Удержала её в себе, запихала внутрь, едва не подавившись жаром, стравила в сторону мелкими искрами.
Сердце колотилось, как бешеное. В горле ком, руки тряслись. И огонь — огонь клубился в лёгких, обжигал, рвался, выл оскорблённым зверем, уже почуявшим добычу.
Вдох — выдох. Вдох — выдох. Всё в порядке, всё в порядке, всё хорошо. Вдох — выдох.
И сила, наконец, успокоилась, а Ольша устало прикрыла глаза.
Она давненько не теряла контроля. Это подростку обычное дело проснуться от бушующей силы, непроизвольно вспыхнуть или жечь всё, чего он касается, — к счастью, длится это недолго, от силы несколько месяцев, за которые учителя успевают привить юному стихийнику азы обращения с даром.
Но Ольша давно не подросток. Стихия покорилась её воле почти десять лет назад, и за это время у Ольши не было ни одного срыва. Сила слушалась и в самых страшных из боёв, и в госпитале, где мучительно умирал Лек, и у промёрзшего до грунтовых вод городского парка, в котором копали братскую могилу, и в скотном фургоне, и на выработке, и…
Только однажды сила подвела, не ответив на зов. А теперь подводила снова, возвращая тот липкий ужас и ощущение рушащегося мира.
Ольша села, с силой растёрла лицо. За шторами ярко светило солнце, а одеял на ней лежало сразу три: гостиничное, её дорожное и брентово. Самого Брента в комнате не было, а его кровать была заправлена чётко, по линеечке.
Сердце всё никак не утихало. В горле стоял мерзкий горький привкус близкой тошноты.
Почему, ну почему нельзя просто оставить её в покое?
Если бы кто-то спросил, отчего именно сейчас Ольше особенно сильно захотелось лечь на пол и просочиться в доски водой, уйти в грунт и раствориться в нём навсегда, она не смогла бы ответить. Это не было отголоском кошмара: острый страх схлынул, оставив после себя только мучительную пульсацию где-то в груди. Это не было виной или тревогой за то, что однажды она может и не удержать стихию, и это закончится очень, очень плохо, воющим пламенем, разрушениями и смертями. Это не было даже отвращением к собственной слабости.
Скорее, было просто… чересчур. Слишком много всего, слишком много, слишком сложно. А она устала.
Она просто устала. Она устала и хочет домой.
Туда, где пахнет хлебом, где грушевый сад, где родные люди, где…
Ольша потёрла лицо ладонями, убеждаясь, что пламя улеглось внутри. Вдох — выдох. Щелчок. Послушный огонёк на кончиках пальцев. Вдох — выдох — тонкая струйка дыма.
Всё в порядке. Всё в порядке, как и всегда. Просто встань и займись делом. Просто доживи до вечера, это совсем немного, с этим ты справишься. Просто позволь времени течь мимо, как это было вчера, и позавчера, и за день до этого, и все эти нестерпимо долгие недели.
Всё в порядке.
Ольша спустила ноги на пол и упёрлась взглядом в сложенные на тумбочке листы. Розовое и салатовое пятна, фиолетово-коричневый перелив, россыпь кругов чистых цветов, штрихи и пометки. Вчера после ужина Брент попробовал поучаствовать в разборе конструкции, но быстро сдался. Задача была непростой: сама схема оказалась сложная, головоломная, и создатели хотя и понимали, что никто не сможет выполнить её в одиночку, не потрудились заранее разделить своё чудовище на несколько частей. Делать это теперь приходилось Ольше. Обычно в том, чтобы распределить конструкцию между двумя стихийниками, нет такой уж большой сложности, но здесь каждая попытка приводила к вываливанию узлов или разрывам связей.
В какой-то момент, рассердившись, Ольша даже посчитала, что это в принципе невозможно. Но Брент утверждал, что этим заклинанием пользовались. В этом был вызов, в самой схеме — чарующая красота, и вчера Ольша неожиданно увлеклась кружением цветистых искр и тем, как легко они превращаются в магию.
Ей даже показалось, что она что-то нащупала, но довести идею до ума вчера не удалось. Может быть, получится сегодня.
Брент сказал не торопиться: мол, его загадочные дела займут ещё пару дней. Чем именно он занимался, она не знала, а интересоваться было неудобно. И вместо этого Ольша, чуть помявшись, спросила:
— Я могу тогда отлучиться? Кое-что купить, и в аптеку, и…
На самом деле она уже выходила: пуганым зайцем выскочила из гостиницы, чтобы купить в газетном ларьке цветных карандашей, но не устояла перед акварелью. А сейчас Брент лениво кивнул, как будто можно было и не спрашивать.
Листы серели в полумраке комнаты, а цветные пятна были просто цветными пятнами. Сила слушалась, но мысли о магии после кошмара вызывали одну только головную боль. Хотелось лечь и забыться; или, наоборот, бежать далеко-далеко, бежать отсюда без оглядки, раствориться в ветре, быть нигде и никем; или выйти за дверь, а за ней вдруг грушевый сад…
Какие глупости.
— Это займёт совсем немного времени, — пробормотала Ольша.
И, пообещав себе управиться побыстрее, торопливо помылась и отправилась на улицу.