Глава 18

До Ладерави они добрались в глубокой темноте и так умаялись, что Брент даже не захотел ужинать — это ж насколько нужно было ушатать мужика! Правда, чуть позже выяснилось, что «без ужина» значило «я заказал в комнату»: служка притащил целый кувшин кефира и широкий пирог с мясом и грибами.

Ольша вяло подтрунивала над этим, а сама устроилась за крошечным столиком так, чтобы касаться коленом мужского бедра. И сидела, обняв ладонями кружку и баюкая внутри ласковое тёплое чувство.

На Брента хотелось смотреть. Им хотелось любоваться. Касаться между делом, так, чтобы внутри пробегали искры. И это каждый раз было мучительно, невозможно приятно, так, что Ольша улыбалась и терялась от ощущений. А в горле ком, и к глазам подкатывают непрошенные глупые слёзы, которые так трудно потом затолкать обратно внутрь.

— Ты чего не ешь? — нахмурился Брент. — Если хочешь, там на кухне, говорят, ещё каша рисовая есть, но я нюхнул — что-то они с ней перемудрили…

Ольша моргнула. Гостиница была неплохая, но они приехали так поздно, что пришлось долго колотить в дверь, чтобы разбудить служащего. Пирог тоже был постоявший, с сухой коркой, но Ольше и без того кусок в горло не лез.

— Ты же сам не хотел ужинать, — она постаралась улыбнуться.

— Устала?

Ольша вытянула руки вперёд. Пальцы подрагивали, будто каждый пытался жить своей жизнью. В теле нет физической мышцы, которая управляла бы силой, но стихийники быстро привыкают думать руками, связывать пальцами нити своих конструкций, сминать в ладонях узлы…

— Ну смотри, я доем тогда.

Ольша моргнула, не сразу сообразив: это о пироге. Пожала плечами. Брентова привычка жрать, как не в себя — или, может, наоборот как раз, как в себя, такому здоровенному мужику и еды нужно много, — её забавляла и немного умиляла.

Она вообще не могла найти, к чему в нём отнестись плохо. Даже его сила ощущалась ласковой, надёжной, не как дрожь или валящиеся на голову камни, а как… опора?

«Я люблю тебя», хотела сказать Ольша. Но это, конечно, было бы очень глупо. Может быть, Ольша не была настоящей девушкой, но, пока в ней не проснулась сила, она успела выучить немало девичьих премудростей. Одна из них гласила, что девушка никогда не признаётся в чувствах первой: сперва мужчина должен встать на одно колено, и уж потом она, так уж и быть, покраснеет, взмахнёт ресницами и прошепчет: «Я тебя тоже». Всё прочее — неприлично, невозможно.

Девчонки постарше, правда, болтали, что среди парней немало трусов, у которых язык отвалится раньше, чем произнесёт все положенные слова. Ещё говорили, что многие мужчины — медленные тупицы, которые могут размышлять о своих чувствах годами и не приходить ни к каким внятным выводам. И тогда, конечно, даже очень порядочная девушка может подтолкнуть избранника к верным словам и заговорить о своей любви первой. Но делать это следует только тогда, когда совершенно очевидно, что эта любовь взаимна.

Тогда девушка может сказать: ах, моё сердце трепещет.

И юноша, прижав ладони к груди, заверит её, что его собственное сердце уже практически выскочило из груди и уехало поездом в Руму.

Как видно, Ольша выросла на не самых лучших дамских романах и не слишком понимала в отношениях. Увы, даже ольшиного понимания было достаточно, чтобы осознавать со всей определённостью: конечно же, Брент её не любит и никогда не станет любить.

Это было настолько ясно, что даже почти не причиняло боли. Конечно же, ласковое тёплое чувство в груди Ольши было безответным. Она очевидно влюблялась в него всё дальше и глубже с каждым днём, а он столь же очевидно не чувствовал к ней ничего серьёзного.

Да и что серьёзное может быть? Он нанял её по контракту, они работали вместе и ехали вдвоём по пустым послевоенным дорогам, между ними пробежала какая-то искра, только и всего. Так часто бывает с людьми, которые вынуждены много времени проводить вместе. Трудно общаться с одним и тем же человеком дни напролёт и не испытывать к нему никаких эмоций, — хорошо ещё, что это симпатия, а не брезгливое раздражение.

Брент был бережен и проявлял так много мелкой заботы, что большую её часть Ольша замечала с большим опозданием. Например, она далеко не сразу поняла, что Брент вообще-то курит, пусть и не слишком много. Но Брент всегда отходил со своими самокрутками в сторону, а потом тщательно умывался и мыл руки, и Ольша чувствовала только слабый табачный привкус в его запахе, но никогда не дышала рядом с ним дымом. Это было почти нелепо: как будто она, право слово, сигарет раньше не нюхала!..

А сегодня… Ольша ведь всё сделала не так, и её искренняя попытка сделать ему приятное явно обернулась для Брента скорее разочарованием. А он всё равно спрашивал, как она себя чувствует, беспокоился о ней, и потом, в дороге, так ласково обнимал за плечи…

И они уже в Ладерави. Они проехали больше половины пути, и, значит, осталось — меньше половины. Совсем скоро всё закончится. Ольша наконец-то окажется дома, а Брента — Брента больше не будет в её жизни.

Это тоже было так просто, что и не болело почти.

Может быть, это и не любовь вовсе. Когда-то мама наставляла Ольшу, что женщины часто любят не мужчину, а своё отражение в его глазах. А Брент видел её куда лучшей, чем Ольша была на самом деле.

Да, наверное, дело именно в этом. Это не любовь, а дурацкое самолюбование, фантазии эгоистичной девицы, которой нравится, что с ней носятся, как с королевичной. В этом всё дело. Да.

— Завтра не поедем никуда, — сказал Брент, напряжённо вглядываясь в её лицо. — Отоспимся, мне ещё в кассу нужно, на почту, прикупить кое-чего… послезавтра двинемся.

Ольша слабо улыбнулась:

— Хорошо.

И вызвалась отнести вниз посуду. Сонный служка безразлично отставил тарелку и кувшин прямо на журнал, а Ольша сполоснула кружки, умылась холодной водой и долго вглядывалась в краснющие глаза, пытаясь понять, что бы с ними сделать.

Потом плюнула. Руки ещё дрожат, но это всё от усталости. Забралась под бок Брента, ткнулась носом в его плечо, свернулась рядом, прижалась, да так и уснула.

А любовь… глупости это всё.