Это случается на шестую ночь пути. Как сейчас помню — осень, звезды крупные, яркие, шальные… Последние глотки уходящего лета. Ночевать на земле уже холодно — и мы решили остановиться в трактире.
«Золотой чертополох» он назывался.
Иногда всплывает во сне — низенький потолок, продымленные балки, связки лука на стенах — и на фоне всего этого убожества алое платье вспышкой. И угольно-черные волосы.
И — голос.
Больше я ничего не слышу, только этот голос. Низкий, чуть хрипловатый, льющийся смесью меда и вина… С таким перед королями выступать, а не здесь.
Мы как раз утолили первый голод, когда она выходит — и я пропадаю.
Смотрю — и сказать ничего не могу.
А песня льется, завораживает, зовет за собой… Женщина идет по залу и никто не смеет не то что остановить — даже руку протянуть, даже шевельнуться в ее сторону.
Она — завораживает.
Она поет о себе?
Или нет?
Я просто смотрю и слушаю, а голос льется чисто и свободно.
Когда она останавливается у нашего стола, я даже не сразу понимаю — в чем дело. И когда она смотрит мне в глаза пристальным темным взглядом…
Ведьма.
Настоящая, сильная…
Чем отличаются маги от ведьм?
У магов сила структурированная, она от стихии — и принадлежность мага несомненна. У ведьм же этого нет. Ведьма — это дитя природы. Любимое, родное, ведающее ее тайны.
Конечно, холопы визжат, что их сила не от Светлого Святого, а значит, от Темного Искушающего…
Чего тут удивляться, ежели ведьмы их напросвет видят? И спастись от их ведовства шансов не было ни у кого. Конечно, слабых могли одолеть и поймать, а этой уже лет было… Она как бы не моего деда в колыбели помнила.
До сих пор ее лица не могу вспомнить.
Помню черные глаза, помню крупные кольца волос, помню голос…
Помню, как отстегиваю от пояса полный кошель и протягиваю ей.
— Спой еще… пожалуйста. — Она мягко отстраняет монеты.
А еще помню ее слова:
— Приходи, как все уснут. Я буду ждать…
Ни Томми, ни Рене их не слышат. Заворожила…
Ведьмы это могут.
Помню сеновал, крупные звезды над головой, насмешливый влажный шепот:
— Не спеши, демоненок… У нас вся ночь впереди…
Я пытаюсь сказать что-то про чешую, но теплая ладошка закрывает мне рот.
— Не думай ни о чем. Я хочу, чтобы ты думал только обо мне.
И у меня плывет в глазах. Кажется, я так полностью и не перекинулся, но ее не смущали ни чешуя, ни клыки, ни горящие алым глаза. Помню ее голову на моем плече.
— Чешуйчатый… забавный.
— Ты не хочешь поехать с нами?
— Нет, государь, у нас разные дороги.
— Ты… меня знаешь?
— Нет. Я просто вижу. Как мать, как бабка… У тебя впереди длинная дорога, и меня на ней больше нет. Мне жаль. Но эта ночь — наша.
И волна черных волос опять накрывает мое лицо.
Утром я прихожу в себя уже в комнате. Никто ничего не может сказать о вчерашней певице, да и не надо. Я просто ей благодарен.
Жаль, что наши дороги пересеклись лишь единожды, но судьбе не прикажешь.
Ее ждет дорога, меня — Альтверин. Но сначала — Фрайн.