22. Ксения

Роман обхватывает моё лицо ладонями, впивается в губы так порывисто и жадно, что моя голова совершенно отказывается работать. Лицо горит под его прикосновениями, и я закрываю глаза, всю себя отдавая во власть ощущений. Даже когда Литвинов прерывает поцелуй, я не сразу понимаю, что вообще происходит.

— Пойдём, — говорит и хватает меня за запястье, утягивая за собой в неожиданно сгустившуюся тьму.

На юге ночь наступает стремительно, и я этому рада — так никто, даже случайно, не увидит, как предательски горят мои щёки. Да я всё горю, честное слово, хоть факелы поджигай.

Его ладонь широкая и тёплая, и моя рука тонет в ней, но от этого так спокойно и надёжно, что я больше нигде не хочу находиться — только здесь и сейчас. Только с ним. Завтра наступит новый день, но сегодня не существует ничего, кроме мужчины и женщины, которые хотят быть вместе.

Даже если на одну ночь.

Вдруг Рома останавливается, словно что-то вспомнив, и быстро оглядывается по сторонам.

— Я не дойду, точно тебе говорю, не дойду, — бормочет себе под нос, а глаза блестят в темноте, как у мартовского кота. — Мне срочно нужно тебя ещё раз поцеловать. Очень срочно.

Подталкивает в одно из многочисленных укромных мест на территории гостиничного двора, и я подчиняюсь, потому что и сама на таком пределе, что могу взорваться в любой момент.

Но Рома не торопится целовать. Он точно что-то задумал, а я чувствую азарт и жгучее желание сыграть в эту игру до победного.

— Повернись спиной, — тихо приказывает, и я следую за его словами, как бабочка за свечой. — Вот так… с ума сойти. Ты самое красивое, что я видел в этой жизни. Идеальная, вся идеальная, даже в этих чёртовых тряпках.

Возбуждение достигает наивысшей точки, и я прогибаюсь в пояснице, когда Рома кладёт руки мне на талию и слегка толкается бёдрами. Один раз, второй, и я ловлю его ритм, подстраиваясь. Словно репетируем то, к чему оба более чем готовы, но играть тоже интересно. Волнительно.

Мы одеты, но будто бы голые, и всё, о чём могу думать в этот момент — весьма внушительный мужской орган, который чувствую даже сквозь слои одежды. С каждым толчком он прижимается им всё теснее, рождая в моей груди хриплые вздохи.

В нашем тёмном укрытии аромат магнолий настолько яркий и обволакивающий, что почти осязаем. Кажется, можно протянуть руку и набрать его целую пригоршню. И увезти с собой домой, чтобы всегда-всегда иметь возможность вернуться в этот момент хотя бы в воспоминаниях.

Я совершенно не отдаю отчёта в своих действиях — просто позволяю себе это ночное безумие, совершенно не заботясь о последствиях. Когда Рома проникает рукой под мой плащ и обхватывает ладонью левую грудь, я тихо стону, прикусывая нижнюю губу. Главное, не кричать, а то услышат. Хотя… пусть слушают, если делать больше нечего.

— Давай, снежная королева, расслабься, — шепчет на ухо, прикусывая мочку, и слегка облизывает кожу напоследок. — Ты моя горячая снежная девочка.

И сжимает грудь сильнее, а я всем телом опираюсь на его грудь, чтобы прижаться теснее. Между нами слои одежды и куча сложностей, но я хочу этого мужчину так сильно, что совсем не могу этому сопротивляться.

Одна рука исследует мою грудь, а вторая обхватывает горло, чуть надавливая на какие-то точки, и это сводит с ума, подводя к краю.

— Хочешь меня? — властный голос совсем рядом и в то же время далеко. Он везде: в воздухе, в море, в моей крови. Он то, что лишает разума, и сумасшедшей мне, оказывается, очень нравится быть.

Вместо ответа киваю, потому что в горле бушует пожар, но Рома проводит кончиком языка по моему уху, прикусывает, слегка втягивает в рот мочку и почти рычит:

— Нет, Ксюша, скажи… я хочу, чтобы ты говорила, я хочу слышать твой голос, знать о твоих желаниях.

Он требовательный и властный, и это так сильно нравится мне.

— Я хочу тебя… — выдыхаю из последних сил, но Рома неуёмен в своей власти надо мной.

— А что именно ты хочешь? — провоцирует говорить о том, о чём в принципе говорить не умею, но разве ему возможно сопротивляться, когда он так близок и горяч?

— Хочу тебя… в себе.

Я впервые готова умолять мужчину взять меня, потому что кажется: если не почувствую его член внутри, просто умру. Меня элементарно разорвёт на части и никакой душ уже не поможет.

— Ты знаешь, что нас могут увидеть в любой момент? — спрашивает, но мне всё равно. Сейчас я не могу и не хочу думать о других. — Но, чёрт возьми, это заводит.

Я опираюсь руками на шероховатую стену и выгибаюсь в пояснице, сама не зная, что вытворяю. Как кошка, трусь о пах Литвинова, а он, кажется, только этого от меня и хочет. Он трахает меня, толкаясь бёдрами, доводит до сумасшествия, даже не раздевая. Когда его рука задирает моё платье вверх, а прохладные пальцы ложатся на участок обнажённой кожи над резинкой чулков, я слышу приглушённый мат и тихое шипение. О да, я знала, что надевать сегодня.

— Охренеть, — почти рычит, и что-то ещё добавляет, но я не могу разобрать слов из-за шумящей в ушах крови.

Его пальцы поднимаются выше, поддевают резинку белья и проникают туда, где бьётся моё желание. Сначала медленно и аккуратно, но с каждым движением всё сильнее, он надавливает на клитор, и это оказывается в миллион раз лучше любых фантазий. Даже близко не стояло.

Кожа на подушечках пальцев прохладная и шероховатая, и это делает ощущения ещё острее, ещё мучительнее. Не выдерживаю: подмахиваю бёдрами, чуть глубже насаживаясь на его пальцы.

— Нетерпеливая и такая горячая...

Я хнычу, ускоряя движения, стремясь получить от этой ласки гораздо больше, чем смогу выдержать, но остановиться не могу. Вскоре Рома добавляет второй палец, то погружаясь в меня, то порхая вокруг клитора, а я еле сдерживаюсь, чтобы не кричать. Лишь стону хрипло, ощущая, как первые предвестники оргазма разлетаются искрами внизу живота.

— Такая тугая, такая влажная, — доносится до слуха низкий голос, проходит вибрацией по телу, пока не тонет где-то паху. — Вся течёшь, мать его. С ума меня сводишь…

— Рома… — я больше ни на что не способна: только повторять его имя раз за разом, перекатывая его на языке, точно сладкую конфету.

Его губы на моей шее, а пальцы свободной руки — такие же умелые и ловкие — играют с возбуждённым соском сквозь ткань. Её трение по изнывающей коже — дополнительный возбудитель, хотя дальше, кажется, уже некуда.

— Давай, Ксюша, кончи для меня, — это почти приказ, и я последний раз подаюсь навстречу его руке, чтобы в следующий миг разлететься на атомы, меняя состав своей крови, изменяя ДНК.

Руки дрожат, а кислорода в лёгких так мало, что я буквально оседаю в сильных объятиях.

— Ты моя снежная королева, — шепчет на ухо, покрывая горячую кожу лихорадочным поцелуями. — Самая сладкая, самая охрененная.

Я изворачиваюсь, становясь к нему лицом, а Рома делает то, что сводит на нет остатки моего контроля: преступно медленно он извлекает свои пальцы из меня, рождая этим новую волну желания и, прямо глядя мне в глаза, подносит их к своим губам. И когда я совершенно теряю голову от этого зрелища, он не торопясь облизывает их, усмехаясь, словно Дьявол:

— Сладкая, как я и думал.

Бум! Кажется, это взорвались жалкие остатки моего самообладания.