36. Роман

— Соскучился по мне? — спрашивает Ванька, а я сгребаю его в медвежьих объятиях. Он ещё спрашивает! — Обещал же, что скоро приеду. Всё-всё, Литвинов, хватит меня тискать, а то все красивые бабы решат, что у нас любовь.

В зале аэропорта даже вечером очень оживлённо: почти наступившее лето вынуждает людей мигрировать по городам и весям в поисках адреналина и витамина Д.

— Побудешь сегодня моим трезвым водителем? — смеётся Боголюбов, когда идём к парковке. — Жутко хочу виски. Замахался я в этом самолёте сычом сидеть, да и вообще вымотался что-то. Устал.

Растирает ладонями лицо, а я хлопаю его по плечу. Но несмотря на усталость, Ванька держится бодрым огурцом, а на лёгком светлом костюме ни складочки. Только он, наверное, умеет выбираться из любой передряги, не испачкав ворота белоснежной рубашки.

— Только недолго сегодня тусим, — предупреждаю, снимая машину с сигнализации. — Я почти месяц без продыху работаю, боюсь, за рулём вырублюсь, если засидимся.

Ванька охотно кивает, и мы рассаживаемся по местам.

— Давай в первый попавшийся бар махнём, как раньше, — предлагает, а я усмехаюсь. Некоторые вещи не способны стереть ни минувшее время, ни положение в обществе.

И я, как договорились, веду машину к первому подвернувшемуся на карте города бару. Не выпивки ради, а общения для. Всё равно вечер свободен: Ксюша сейчас, прихватив с собой Риту для компании, перебирает вешалки в ТЦ на какой-то охрененной и долгожданной распродаже. Потому я справедливо решил, что безопаснее будет отсидеться в укрытии. И не то чтобы я покрывался испариной от одной мысли о шоппинге, но логично, что между бабскими шмотками и лучшим другом я предпочту последнее. Да и Ксюша какой-то сюрприз обещала, потому и сама была против, чтобы я заменил Риту. С ней-то ей всяко комфортнее в лифчиках и платьях копаться.

— Я смотрю, ты прям бодрячком, румяный такой, — говорит Ванька, когда мы усаживаемся у барной стойки, а наш заказ льётся по стаканам. — Стабильные отношения явно на пользу тебе пошли. Расцвёл даже.

Ваня знает меня лучше всех остальных и видит, кажется, насквозь.

— Ты всегда отличался умом и сообразительностью, товарищ Боголюбов.

Ваня разводит руками, мол, кто бы сомневался, и обхватывает пальцами прохладный стакан с виски, на дне которого кристаллы льда весьма эффектно преломляют свет.

В баре, кроме нас, всего парочка посетителей, и мне всё больше нравится это место, хотя на входе и показалось, что мы попали в какой-то притон. Впрочем, разве мы с Ванькой когда-то их боялись или обходили стороной? Напротив, лет двадцать назад нас с ним знала каждая плешивая и облезлая собака города. Это сейчас мы достойные члены общества, не то что в буйной молодости. Пока за ум не взялись, дочерта херни с ним вытворили, вспомнить страшно.

— Ты, конечно, удивил меня, но я рад, честно, — Ваня улыбается и тянется своим стаканом к моему безалкогольному коктейлю. — Она тебе подходит, я сразу понял.

Стаканы бодро звенят, а я киваю, потому что Ваня прав и все слова здесь излишни.

— Она идеальная, — только и говорю, делая глоток терпкого коктейля. — Вот так бывает, Ванюша. Увидишь девушку со спины и всё, попал. Окончательно и бесповоротно.

— Прямо по уши втрескался? Вот так сразу? — удивляется прагматик Боголюбов, которому вся эта романтическая дребедень до одного места.

— По макушку, — рукой взмахивая над головой, черчу линию, чтобы наглядно обрисовать, насколько глубоко я увяз в отношениях с Ксюшей.

Ваня смеётся и, покачав головой, пьёт из своего стакана, сокрушаясь, что его лучший друг — потерян для общества. Его бурчание лишь веселит, потому пусть ворчит — ему полезно пар выпустить после перелёта.

— Может, ещё и женишься на ней? — интересуется, рассматривая меня сквозь хрусталь и заметно подтаявший лёд в своём стакане. — Детишек нарожаешь, в супермаркет станешь по субботам ездить, баб разных перестанет трахать? Такой жизни захотел, да? Это же уныло.

— Кто-то, похоже, мне свои собственные страхи приписывает, — усмехаюсь, допивая свою безалкогольную муть, и заказываю себе чашку двойного эспрессо.

Время близится к восьми, и бар постепенно наполняется желающими нажраться в хлам и найти на жопу приключения. Надо ехать домой, но Ванька заказывает ещё порцию виски. То ли тоже решил упиться, то ли задница без приключений томится.

— Ты Оксане так и не сказал, что это не моя квартира? — как бы между прочим интересуется Ваня и смотрит на меня искоса.

— Она Ксения, придурок. Но нет, пока что она ещё твоя.

— Как неожиданно я квартирой обзавёлся, — скалит идеальные зубы, закуривая. — А если серьёзно, зачем затягиваешь и врёшь?

— Просто повода сказать не нашлось. То одно, то другое.

— После секса говори, — поучает, включая режим строгого руководителя, которые на все вопросы знает правильные ответы. — Тогда есть шанс, что тебя не пошлют на хер, афериста эдакого.

— Да скажу, конечно, — отмахиваюсь, понимая, что он отчаянно прав. — Всё время как-то не до этого было.

— Так много трахаетесь, что поговорить некогда? — Ваня явно настроен сегодня сводить любую фразу к сексу. Озабоченный.

— У тебя бабы, что ли, давно не было? — Я помешиваю кофе в белоснежной чашке, всматриваюсь в узоры на пенке, а Ваня смеётся. — Не только это. Ещё её родственники удовольствие доставляют, сестрица-невсебяшка, Ксюхин бывший какого-то хрена нарисовался…

При мысли об этом козле и его букетике, кровь снова норовит вскипеть. Трудно удержать себя в руках, когда сто́ит вспомнить его рожу, так сразу плохо делается. Я ведь не врал: на самом деле, готов его нежные ручки под самый корешок вырвать, чтобы не в чем было цветочки таскать. Без рук-то у него хрен выйдет, разве что в зубах. Но и их можно выбить, было бы желание.

— Бывший — это хреново, — философски замечает Ваня, будто бы я сам этого не понимаю. — Ещё что-то есть? Это же не всё?

Какой проницательный, зараза.

— В качестве десерта — моя мать.

Перечислив наконец всё, что грозовыми фронтами нависло над нами, мне становится немного проще. Словно от груза тяжёлого хоть частично, но избавился.

— Маргарита не успокоится никак? — мрачнеет Иван, а взгляд напряжённый, пытливый, а напоследок выплёвывает: — Стервятница.

Мы с Ванькой во многом разные, но в одном точно сходимся: моя мать, как бы это ужасно ни звучало, нам обоим не по вкусу.

— Да, но я не хочу ни о ней, ни с ней говорить. Столько лет прошло, а она себя матерью года вдруг возомнила. Звонит и звонит, номера меняет, когда в чёрный список заношу, — перевожу дух, чтобы успокоиться. — Ну её, в общем, а то снова разозлюсь.

Ваня не спорит и принимается осматривать уже порядком заполненный народом зал бара. На губах блуждает улыбка, и я достаточно хорошо знаю его, чтобы понять: высматривает жертву на ночь.

— Вон, глянь, какая красотка с подружками вошла, — взмахивает рукой мне за спину, а я оборачиваюсь, чтобы оценить, кого он там узрел. — Та, рыжая. Видишь?

Ещё бы я не заметил — волосы огнём горят в свете потолочных встроенных софитов. Но рыжая меня мало волнует — девушка как девушка, ничего особенного. А вот её подружка, которая озирается по сторонам в поисках свободного места — очень даже.

Потому что только одним своим видом она способна ввести меня в депрессию.

— Вон, глянь, как на тебя та блондинка смотрит, — толкает под руку оживившийся Боголюбов, а я одним махом допиваю остывший кофе. — Сейчас съест тебя глазами, сладкий пирожочек.

Чёрт, увидела всё-таки. Этого мне только не хватало.

Ваня, заметно раздобревший после виски, смеётся, а я матерюсь сквозь зубы. Злюсь на Ваньку из-за его шуток, хотя умом-то понимаю, что он вообще тут ни в чём не виноват. Просто…

— Поехали отсюда. — Поднимаюсь на ноги, доставая из кармана пластиковую карту, и услужливо протянутый мне терминал тихо пищит. — Пора освежиться. Засиделись мы здесь что-то.

Ваня смотрит на меня, прищурившись, о чём-то размышляя, а я оглядываюсь назад и почти сталкиваюсь со Светой. Чёрт возьми, даже не понял, как она подойти успела.

— Роман Александрович, — улыбается и смотрит на меня снизу вверх. — Здравствуйте.

Голосок тоненький, весь такой детский и приторный, что до диабета недалеко.

Света заметно выше Ксюши, крупнее, фигуристее, что ли, — такая породистая красота, хоть в её возрасте ещё не до конца оформившаяся. Они вообще с сестрой разные, куда ни плюнь.

— Светлана, привет, — кисло улыбаюсь и делаю Ваньке знак рукой, чтобы в темпе отрывал свою задницу от барного стула. — Привет и пока.

Я порываюсь уйти, но Ваня не торопится покидать бар. Собственно, если хочет, пусть остаётся, на такси потом уедет. Мне здесь делать уже нечего.

— Иван, я уезжаю, мне пора, — бросаю и поворачиваюсь, но кто-то хватает меня за руку.

И это явно не Боголюбов.

— Роман Александрович, позвольте мне… выслушайте меня, пожалуйста! Это важно!

В голосе сквозит мольба, а в глазах печаль. Света так жадно вглядывается в моё лицо, что другой бы уже растёкся лужей. Другой, но не я, потому что точно такой же взгляд бывает у моей матери, когда ей что-то нужно от меня. Нахлебался я бабскими манипуляциями, похоже, досыта.

— Роман Александрович, десять минут и всё, — стоит на своём Света, а во взгляде появляется упрямство человека, привыкшего добиваться своего.

Впрочем, поговорить-то мы можем. Нужно же всё это уже прекратить. Света выдумала себе сказочного принца? Ну, что ж, сама виновата, если я не оправдаю её радужных ожиданий.

— За мной, — говорю и, не дожидаясь ответной реакции, иду к выходу.

Ваня наверняка ничерта не понял, но потом поясню — не до него сейчас.

— Чего хотела? — интересуюсь, когда оказываемся на парковке возле бара, щедро освещённой парочкой уличных фонарей. — Только очень быстро, времени мало.

Света хлопает ресницами, оглядываясь по сторонам, но я не собираюсь ждать, пока она родит свою пламенную речь.

— Ну? — тороплю, а Света вздрагивает, возвращаясь в реальность. — Только сразу предупреждаю: ничего о твоих чувствах я знать не хочу. Не волнует.

Света открывает рот, но почти сразу захлопывает.

— Есть ещё что сказать?

— Роман Александрович, я не о том хотела поговорить.

Уже проще.

— Я просто подумала, что всё у нас с Ксюшей так нехорошо вышло, — бормочет, а я сжимаю пальцами переносицу. Чёрт, какой голос противный: будто с первоклашкой веду беседу. — Она… ушла, обиделась. Я ведь не хотела, оно как-то всё само так странно получилось. Какое-то помутнение рассудка.

— Вот тут в точку. И? Что дальше? Совесть проснулась?

Света тяжело вздыхает, подбирая слова, потирает пальцем левую бровь.

— Она не засыпала. Но я влюбилась в вас. Я же не виновата в этом? Не виновата, что вы такой красивый.

Жестом пресекаю поток этой ванильной ереси, а Света кивает.

— Да, простите, — виновато улыбается, и продолжает: — В общем, у меня скоро День рождения. Я хочу отметить его, всё-таки круглая дата, — улыбается уже увереннее, а на лице выражение, мол, я уже совсем взрослая, посмотрите на меня. — У нас есть дача за городом — Ксюша знает, — там хорошо и красиво. Будут самые близкие друзья, их у меня немного. Я хочу Ксюшу пригласить. И вас… Придёте?

Надежда румянит её бледные щёки, а я даже не знаю, что сказать. Какой-то цирк, честное слово. Что я там вообще забыл?

— Ты это только что придумала? — уточняю, а она непонимающе смотрит на меня

— Что у меня День рождения?

— Нет, с сестрой мириться, на праздник нас приглашать? То ни слуху, ни духу, а тут прям жить без сестры не можешь.

Не знаю… будь я проклят, но что-то во всём этом есть неправильное. Не пойму только, что. Но что-то мне точно не нравится в этой затее.

— Я просто… скучаю по ней, — всхлипывает, сжимая кулаки. — Очень. Но я боюсь… боюсь, что она не простит меня. Я хотела прийти к вам в офис, сто раз собиралась, — тараторит, глотая слоги, словно боится передумать и замолчать. — Пару раз почти доехала, но не смогла войти… стыдно. Да и страшно. Вдруг прогонит?

— И правильно сделает.

— Думаете? — вскидывает на меня большие глаза, полные готовых пролиться слёз. — Да, наверное, вы правы. Я сама виновата, всё испортила. Но, может быть, ради моего праздника Ксюша захочет меня увидеть? Как вы думаете?

— Мне-то об этом зачем думать? Чувствуешь себя виноватой, найди силы поговорить.

— Да… вот я и хотела, но всё не знала, как лучше сделать. А вот вас увидела сегодня, поняла, что это судьба… в смысле, что, возможно, вы захотите помочь. Нам с ней помочь захотите.

Света всхлипывает, а я настораживаюсь — только бурных рыданий не хватало. Правда, если совсем откровенно, поругались-то они из-за меня — это факт. Может быть, помочь помириться? Закрыть этот гештальт, чтобы не стало ещё хуже.

— Я такая дура, — ещё раз всхлипывает и закрывает лицо руками.

— Света, мы кружим с тобой по кругу. Никакой конкретики, одни сопли. Говори чётко и ясно, что ты от меня хочешь, а я обещаю подумать.

Я прямо само благородство, чёрт возьми.

— Вы торопитесь? — спрашивает, отняв ладони от совершенно сухого лица, хотя ведь даже плечи начали трястись, точно плачет. Ан нет, очередной цирк.

— Я с самого начала об этом тебе сказал. У тебя одна минута осталась, — сообщаю и выразительно смотрю на часы. — Ускоряйся.

— Да, хорошо, — кивает и достаёт из сумки свой телефон. — Можете сюда зависать новый номер сестры?

— Нет, — отвечаю, не раздумывая. — Не имею дурной привычки частную информацию налево и направо раздавать.

— Но…

— Нет, даже не уговаривай, — отрицательно качаю головой, а растерянная Света прячет аппарат обратно. — Единственное, что могу сделать для тебя: передать Ксюше суть нашего разговора, а она, если захочет, тебе позвонит. Сама. Годится такой вариант? Другого у меня нет для тебя.

— Ладно, — тяжело вздыхает, а плечи опускаются трагически. — Хорошо, раз так… но вы обязательно скажите, что я раскаиваюсь. Я всё-всё осознала.

— Постараюсь.

— Я тогда пойду?

— Иди, Света, иди.

Она грустно кивает, бросает напоследок в мою сторону задумчивый взгляд и, резко развернувшись, почти бегом возвращается в бар.