35. Роман

А я, оказывается, умею ревновать. Вот это новости, в самом деле. Кто бы мог подумать, что ещё и настолько сильно.

— Кто он? — спрашиваю, когда Ксюша устраивается на соседнем сидении и пристёгивает ремень.

Я достаточно услышал, чтобы понять: тот хмырь — не случайный пассажир. Только кто он такой? И какого хрена хотел на самом деле?

— Мой бывший, — говорит без запинки и смотрит на меня открыто и честно. А ещё с вызовом.

Вот так и думал. Этого только не хватало.

— Как интересно, — хмыкаю и завожу мотор.

Перед глазами мелькает вовсе не дорога, а вспышками образы, как это дерьмо пыталось влезть в такси. О шансах каких-то говорил, ушлёпок. Всего разговора я не слышал, но и тех обрывков мне вполне хватило, чтобы взбеситься. Впрочем, как только увидел Ксюшу в машине и этого утырка рядом, чуть лёгкие от неожиданности не выхаркал.

Я не знаю, где нашёл в себе силы, чтобы не пригладить его лощёной харей асфальт. Его спасло, что он убрался скоренько.

— Если тебе действительно интересно, то всё расскажу. Только не надо хмыкать и мысли в голове гонять. — Ксюша смотрит строго впереди себя, а руки сцеплены на коленях в замок. Она напряжена так сильно, что на лице ни один мускул не дрогнет, а костяшки тонких пальцев побелели до синевы. — Мне от тебя скрывать нечего.

Чтобы догадаться, что она на пределе, достаточно одного взгляда, и я резко выворачиваю руль вправо, сворачивая в первый попавшийся двор.

Нам определённо нужно поговорить, но я не могу в таком состоянии вести машину — без аварии не обойдётся. Для начала нужно хоть немного успокоиться, но руки, лежащие на руле, мелко подрагивают от переливающейся через край ярости.

Только на кого я злюсь? На Ксюшу? Нет, точно не на неё. Я не дебил, я прекрасно понимаю, что у женщины её красоты и ума были отношения до меня. У меня же они тоже были, в конце концов. Тогда откуда эта злость?

Или это страх? Страх, что меня снова оставят одного в тёмной комнате, и на этот раз я не смогу выбраться. Он вернулся, мать его, вернулся.

— Что он от тебя хотел? О каком шансе говорил? Помириться хочет?

Я выдавливаю из себя слова, а они выжигают собой дыру в горле. Кислота, а не слова — едкие, горькие. А мысли в башке и того хуже.

— Мне всё равно, чего он хочет.

И я верю ей, но только от одной мысли, что кто-то, кроме меня, решил прикоснуться к ней, выворачивает наизнанку. Да что ж за вспышки-то такие во мне, и в душе лесные пожарища.

— И тем ни менее. Я угадал? Помириться хотел?

— Да. Он просил об одной встрече, хотел доказать, что я зря его бросила. На Мальдивы поехать предлагал. — В голосе неприкрытая ирония, и я шумно выдыхаю. — Я не знаю, как долго ты там стоял и что слышал, но мне ничего от него не нужно.

— Я верю, — выдыхаю, а лёгкие сводит судорогой, словно из них выкачали весь кислород разом.

— Он ещё букет сегодня мне принёс. Через Риту передал.

Вот это вообще уже полная хрень. Только соперника с трогательным букетиком под мышкой мне и не хватало.

— И что с букетом? Поставила на видное место? Любуешься?

Зачем я вот это говорю? Откуда это во мне? Но слова будто сами вылетают наружу, и я не знаю, как это всё прекратить. Ревность, злость, даже ярость скручивают душу узлом, не распутать.

— Выбросила букет.

— Не понравились?

Но не дожидаясь ответа, я распахиваю дверцу машины и выхожу на улицу. Мне нужно проветриться, потому что боюсь наговорить какого-то дерьма, за которое потом вовек не расплачусь.

Меня окутывает тишина, и я лишь ощущаю биение своего сердца.

Не знаю, сколько времени отведено моему одиночеству, но раздаётся хлопок, и лёгкие шаги за спиной подтверждают, что Ксюша рядом.

Я не вижу её, но чувствую, кажется, каждым нервным окончанием, каждой клеткой. Вокруг плотная тьма, в которой мне до головокружения тесно. Все мои страхи сплелись сейчас и соединились в один огромный комок, и я задыхаюсь. В груди что-то жжёт, и я снова чувствую себя маленьким шестилетним мальчиком, которого оставили одного.

Иногда я так явственно слышу звук проворачиваемого с той стороны замка. В такие моменты снова готов плакать и биться в густой тьме, стучать в дверь, пытаясь докричаться до той, что однажды уже бросила меня. Я так и не смог простить мать, не сумел найти в себе силы, чтобы забыть то, что она сделала со мной однажды ради своего удовольствия. С тех событий прошло почти тридцать лет, но я так и не понял, как можно ради какого-то члена оставить своего ребёнка одного.

От этого дерьма и его последствий у меня так и не получилось до конца избавиться. Мне тридцать пять, а я боюсь темноты и внезапного одиночества. Я боюсь, что те, кого я слишком глубоко впущу в свою душу, кому безоговорочно положу своё сердце на ладонь, снова запрут дверь с той стороны и исчезнут.

Наверное, как бы не притворялся кем-то другим, всегда останусь брошенным шестилетним мальчиком, изломанным и несчастным.

И тут до меня доходит, что Ксюша — не просто женщина, с которой мне хорошо и приятно. Она много большее, самое важное для меня, необходимое. Как так вышло? Почему так быстро? Но разве на эти вопросы возможно найти хоть один логический ответ?

Ксюша тихо подходит сзади и кладёт руки на мою талию. Носом упирается между лопаток, и говорит-говорит, что ей не нужен никто. И что счастливее не была раньше. Я резко разворачиваюсь и обхватываю её лицо руками. Мне важно видеть её глаза — в этой тьме только они смогут спасти. Как два огромных маяка, они протащат мой идущий ко дну корабль к берегу.

— Если он ещё раз появится, я ему ребро сломаю. И стану ломать каждый раз новое, если не исчезнет с горизонта.

— Не надо, — тихо просит и тянется к моим губам. Жадная до моих поцелуев, отзывчивая и смелая.

Чёрт, я, кажется, окончательно расклеился, словно в какой-то момент устал стоять прямо, а мой внутренний стержень дал трещину. Но одно я понимаю чётко: пока Ксюша рядом, я не сломаюсь. Мы — одинаковые, вылепленные из одного теста, недолюбленные дети.

— Я, наверное, сошёл с ума, но ты только моя. И никакому дерьму я тебя не уступлю. Понимаешь меня?

— А ты? Ты только мой? — Этот вопрос, как красной нитью, прошит болью и разочарованием. — Потому что… я не хочу, когда есть ещё кто-то. Это мерзко.

Мне кажется, что Ксюша готова разреветься. Мы мало говорили о прошлом, живя настоящим всё это короткое время, что есть друг у друга, но, похоже, нам обоим есть чего бояться.

Но вместо слов и пустых, ничего не значащих обещаний, я просто целую Ксению. Наверное, если бы мне суждено было выбрать момент своей смерти, я бы захотел ту роковую минуту провести именно так.

Когда мой язык проникает в её рот, принимаясь исполнять бешеный танец похоти и бесконечной жажды, Ксюша зарывается пальцами в мои волосы, хаотично гладит по голове, шее, плечам. Её руки блуждают по моему телу, и в этот момент кажется, что я даже не голый. Кажется, что каждым прикосновением она срывает с меня кожу лоскутами, обнажая до мяса и костей.

Каждое её движение наполнено непорочной страстью, от которой мои мозги и воля превращаются в сырой фарш. Словно меня самого перекрутили через мясорубку, вместе с жилами и даже кости не пожалели.

Рядом с Ксюшей темнота пугает меньше, а возбуждение настолько сокрушительное, что все мысли из головы куда-то улетают. Здравые мысли, зато всякая пошлятина тут как тут.

— Я хочу тебя, — выдыхаю ей в шею, а она замирает, словно только что вспомнила, что мы находимся на улице, а не у себя дома.

— Но… — следует испуганное, но действия противоречат словам: Ксюша приподнимает ногу, обхватывая меня ею, и трётся раз, другой, а я шиплю от боли в переполненных яйцах.

Если я сейчас не возьму её, они просто лопнут.

— Не бойся, тут нас никто не увидит, — заверяю, хотя, мать его, случайные свидетели волнуют меня сейчас меньше всего.

— Когда ты рядом, я ничего не боюсь, — шепчет и теснее прижимается ко мне, хотя кажется, что теснее уже некуда.

Я тем временем, не разрывая поцелуя, нащупываю замок на её строгих чёрных брючках, в которых округлая задница Ксюши кажется чертовски идеальной. И Ксения, будто специально, надевает их на работу чаще всего остального. Ещё и выгибается так эффектно, когда что-то обсуждаем, и в такие моменты я готов забить на работу и трахать свою горячую Снежную королеву прямо на столе.

— Ты специально меня доводишь каждый день? Провоцируешь, искусительница, — интересуюсь и прикусываю кожу на её шее, а пальцы мои уже добрались до самого сокровенного — текущее горячими соками лона. — Ты всегда меня хочешь, да?

Ксюша тихо смеётся, зарываясь носом в мою футболку, а я надавливаю чуть сильнее, проникая пальцами туда, где так влажно и горячо. Ксюша царапает мою шею, подаваясь вперёд, насаживаясь на мои пальцы, попутно ища доступ к давно изнывающему без неё члену.

Наверное, сегодня мы не дойдём до классического траха — так справимся, точно два подростка. Впрочем, так даже интереснее.

Ох, мать его… когда её рука обхватывает основание члена, я ускоряю темп. Оглаживаю возбуждённый и пульсирующий клитор, каждым лёгким движением рождая хриплый женский стон. Стенки влагалища подрагивают, вибрируют, и это лучшее, что я вообще ощущал в своей жизни. Держать удовольствие на ладони — несравненно. Оно живое и осязаемое, и на миг я даже забываю, что мой член в плену узкой ладони. Вообще обо всём забываю.

А Ксюша… она подстраивается под мой ритм, проводит вверх-вниз рукой, сжимает и отпускает, поглаживая и доводя меня до ручки. И когда она вскрикивает, выгибаясь от наступающего оргазма, я кончаю так бурно, будто не занимался сексом только сегодня утром.

Вообще рядом с Ксюшей я точно напичканный тестостероном подросток, готовый трахаться в любое время дня и ночи, в любой позе, будто бы в последний раз. И каждый раз сердце грохает о рёбра так, словно ищет выход на волю через грудную клетку.

— Ты моя, запомнила? — целу́ю, прихватывая зубами её нижнюю губу, а она стонет, мелко-мелко вздрагивая, и тяжело дышит. — А если этот… бывший ещё раз придёт, я за себя не ручаюсь.