38. Ксения

— Знаешь, благодаря тебе, я уже ненавижу герберы, — отмахиваюсь от громадного веника, именуемого букетом, и допиваю своё вино. Махом, одним глотком, не разбирая вкуса, не чувствуя запаха.

Просто пью, как заправский алкоголик даже не закусываю ничем, и машинально наливаю себе третий бокал. В бутылке остаётся примерно пятая часть, но неважно.

Спасибо вину, честное слово. Иногда от алкоголя может быть польза: можно время скоротать, паузу выдержать или вовсе наклюкаться, чтобы ничего дурного вокруг не замечать. Чаще всего иллюзии лучше реальности.

Но я бы рада не заметить, во что вляпалась, да для этого, наверное, ни одну бутылку придётся выхлебать. Я так точно не сумею.

— Хорошо, в следующий раз лилии принесу. Или розы, — широко улыбается и бросает букет на диван у стены. Просто выбрасывает, утратив к букету всяческий интерес, а я встаю со стула.

Он так и меня однажды выбросил, когда решил, что его члену одной бабы мало. Если бы он меня хоть немного любил, разве предложил "свободную любовь и пикник по выходным"? Разве именно так дорожат любимыми женщинами?

Впрочем, о чём это я? С самого начала нужно было понять, что Виталик умеет любить только себя. И свой член. Сама виновата.

— Какой следующий раз, о чём ты вообще? — интересуюсь, а Виталик пожимает плечами. Скидывает модный светлый пиджак на стул и прячет ладони в карманах чёрных брюк. — Мне и этот раз не нужен был. Неужели в прошлую нашу встречу до тебя ничего не дошло?

Говорю всё это и ловлю за хвост ускользающую в хмельном тумане мысль, насколько они с Ромой разные, насколько отличаются. И как жаль, что так бездарно потратила три года жизни, когда где-то совсем рядом ходил Рома.

— Не нужно быть такой категоричной, Ксюша, — советует, а я осматриваю комнату. — Нам же было хорошо вместе когда-то. Просто вспомни об этом.

Осматриваю комнату, решая, как быстрее сбежать отсюда, но она слегка плывёт перед глазами — такое дурацкое состояние. Давно так погано не чувствовала себя. И дело, наверное, не в алкоголе, а в том, что от этого дурдома у меня уже ум за разум заходит.

Или всё-таки в алкоголе? Многовато, наверное, натощак выпила, вот и штормит. Но ничего, главное, на воздух выйти.

— Зачем ты вообще припёрся?

Не хочу с ним разговаривать, но слова сами вылетают на свободу. Непослушные, они складываются во фразы. Наверное, подсознательно пытаюсь понять, что вообще в моей жизни происходит.

— Я приехал, потому что ты здесь, — разводит руками, улыбаясь. — Это ведь так просто, тебе не кажется?

Мне много, что сейчас кажется. И все эти догадки не самые приятные. Но я должна всё для себя выяснить, чтобы больше уже никогда не питать иллюзий и не держаться за миражи счастливого прошлого.

— А как ты узнал, что я здесь? Светка сказала?

Виталик молчит, а на губах улыбка, словно я слабоумием страдаю. Ну правда, и так же всё понятно, без глупых вопросов. Но я ещё пытаюсь уцепиться за возможность совпадений, чтобы не до такой степени тошно было жить.

Но Карфаген должен быть разрушен.

— Не вини её, она же для нашего счастья старалась. — Виталик ещё шире улыбается, а я удивляюсь, что мне вообще когда-то могла нравиться его улыбка. — Она вчера позвонила, сказала, что ты будешь здесь сегодня. Радовалась, что ты согласилась прийти. Ну и меня пригласила… знает же, как я сильно эти месяцы переживал, что у нас так всё вышло. Прости, я не смог упустить этот шанс.

— Стерва она, а ты козёл, — выдыхаю, и если бы я была драконицей, сожгла бы уже тут всё к чертям. Честное слово, сожгла бы.

— Не злись на нас со Светой за этот маленький… сюрприз.

— А если бы я с Ромой пришла?

— Ну не пришла же, — скалится, а я делаю шаг к выходу. Пора заканчивать этот фарс, и так уже узнала всё, что хотела.

Но Виталик преграждает мне путь, мешая пройти. Комната небольшая, а он довольно крупный мужчина, пусть и миниатюрнее и стройнее Литвинова, намного у́же в плечах, а на животе вовсе не кубики, а вполне себе жирок, пусть пока и не очень заметный.

Рома… в голове мелькает мысль, что я дико, до одури хочу сейчас к нему. Какая я вообще была дура, что поехала сюда. Поверила, что всё ещё можно восстановить, понадеялась, что все злые слова и глупые поступки можно стереть из наших жизней. Нельзя, потому что вот этого я Светке точно уже не прощу.

— Виталик, пропусти, — требую и пытаюсь обогнуть бывшего, но он словно не слышит. — Мне домой пора.

— К этому? — усмехается, а на лице все мысли написаны. Нехорошие мысли — экстрасенсом быть не нужно, чтобы каждую прочесть. — Ксюш… давай просто поговорим.

— Уйди, пожалуйста. Я не хочу здесь больше оставаться. И где Света, в конце концов?!

— Да нет её здесь, не дёргайся. Сестра твоя — девушка понятливая. В клуб поехала, с друзьями праздник отмечать, а мы тут побудем, пообщаемся. Вся ночь впереди, не куксись.

И я ещё сомневалась?

— Отойди, придурок! — шиплю и толкаю его в грудь, но пойди попробуй сдвинуть его с места. — Что ты хочешь вообще от меня? Пять месяцев жила без тебя спокойно, нате, появился.

— Ну, Ксюшка, — снижает голос до, как ему кажется, сексуального шёпота и берёт меня руками за плечи. — Неужели нам с тобой было плохо вместе? Три года, вспомни… три года. Это же немаленький срок.

— Руки убери, козёл, — шиплю и пытаюсь вырваться, но Виталик сильнее. Нет, он не пытается сделать мне больно, просто не отпускает.

— Зачем ты так? Всё ведь было хорошо, — воркует, чуть подталкивая меня назад, но я всё ещё пытаюсь сопротивляться. — Обиделась зачем-то, опозорила меня на весь ресторан. Зачем так сделала? Некрасиво же… но я тебя простил. И ты меня прости.

— Что ты несёшь вообще? Отпусти…

Я брыкаюсь, но каждое новое движение даётся мне всё труднее. В голове плывёт, в ушах нарастает гул самолётного двигателя, а перед глазами двоится. Господи, да что происходит вообще?

Кажется, мои мышцы превратились в жидкий сироп, а кости — в труху. Вокруг летают то ли бабочки, то ли огромные мотыльки, и я пытаюсь поймать крылатых монстров рукой, но они лишь порхают вокруг, недостижимые.

— Зря ты сказала, что не любила меня никогда, — раздаётся возле самого уха, но я не узнаю голоса. Кто здесь? Кто я? Не знаю… я ничего уже не знаю. — Врать нехорошо, очень нехорошо.

Я хочу что-то сказать, но голос не слушается, и вместо слов на волю вылетает клёкот раненой чайки. Чайки, море… отвезите меня на море, пожалуйста. Что вам стоит? Я просто лягу на берегу лицом в небо, раскинув руки, и буду смотреть на облака и ловить белоснежных альбатросов и солнечные лучи. Отвезите, пожалуйста, я так больше не могу. Устала.

— Поспи, дорогая, и подумай. Может быть, научишься быть ласковее.

Это последнее, что я слышу прежде чем выключиться. Это последнее, что фиксирует моё сознание, и следом приходит зыбкая пустота, наполненная смутными тенями и рваными образами. Облачка воспоминаний, обломки прошлого и несвершившееся будущее, надежда на счастье и сильная боль — всё это сходится в одной точке, прокладывает линию через моё сердце, выжигая его напалмом. Яркая искра в самом центре кровоточащего органа, как предвестник взрыва, как первый признак надвигающейся на берег разрушительной морской волны. Ещё немного, ещё чуть-чуть, и она затопит меня.

Всё, что я чувствую сейчас — боль. Она везде, она кругом. Боль гнездится в груди, задевает все нервные окончания, и я пытаюсь сбросить её с себя, словно бетонную плиту, но она всё сильнее и сильнее придавливает. Меня крутит и болтает из стороны в сторону, но я никак не могу этому помешать.

Звуки чьих-то голосов, торопливых шагов, тихого смеха. Знакомого, вроде бы, но понять, кто рядом сейчас, не получается, как ни пытаюсь. А я пытаюсь изо всех сил, но липкий дурман оказывается сильнее любой воли. Аромат мужского одеколона бьёт в ноздри, внезапная прохлада покрывает мурашками кожу, и меня снова болтает туда-сюда, словно щепку в океане. Когда же это закончится, когда прекратится? Оставьте меня в покое, пожалуйста.

А потом всё стихает, и на смену тяжести и холоду приходит темнота, в которой полным-полно кошмаров и детских страхов. Отголоски чужих предательств и потерь выворачивают наизнанку, и я снова пытаюсь бороться с этим хаосом, силюсь открыть глаза, но ничего не получается. А когда всё-таки удаётся, за окном уже светло.

День пробивается сквозь плотные шторы яркими солнечными лучами, а аромат свежесваренного кофе щекочет ноздри.

Мамочки, что вообще произошло? Ничего не помню… Нет, Виталика помню, герберы проклятые эти, пустоту и холод.

Воспоминания возвращаются ко мне постепенно, точно кто-то бусины нанизывает на леску — одну за другой. Они уродливые, с острыми ранящими краями, и это воображаемое ожерелье душит.

Сначала мы накрывали со Светкой на стол, разговаривали, я пила вино, потом пришёл Виталик. С ним тоже о чём-то говорили, а потом…

Потом пустота. Словно тумблер нажали, и я выключилась. Кажется, кто-то смеялся? Громко спорили, вроде бы… или показалось?

В горле пересохло, и я пытаюсь перевернуться на другой бок, встать пытаюсь, но тело слушается слабо. И зачем я выпила столько вчера? Смутные догадки тревожат сознание, но пока что я не могу сложить пазл — как ни пытаюсь, не получается. Но что-то здесь явно не то, потому что не могло меня так вырубить от двух бокалов вина. Я, конечно, не умею пить и почти ничего не ела, но не до такой же степени.

«Зря ты сказала, что не любила меня никогда», — проносится в голове голос Виталика, а я вздрагиваю. Неужели…?

Резко сажусь, а голова кружится, но я держусь за спинку дивана, чтобы снова не упасть. Мне нельзя, я должна понять, что произошло!

В комнате тихо, и лишь мои наручные часы тикают, отмеряя оставшееся мне время. Сколько его осталось? Не угадать, но секунды утекают, как песок сквозь пальцы, неуловимые.

Господи, уже четыре часа дня! Это что, почти сутки прошли?

Осознания того, что я проспала так долго, а Рома, наверняка, ждёт меня дома, волнуется, заставляет собрать себя в кучку и попытаться встать. О том, почему я голая, стараюсь не думать — слишком невыносимы догадки. Я обязательно обо всём этом подумаю. Но, как и Скарлетт О'Хара, подумаю об этом завтра — сейчас нельзя, а то добром не кончится.

Тело ломит, всё болит, и я ищу свои вещи, а они кучкой у ног сложены. Будто кто-то торопливо срывал их с меня, не заботясь ни о чём, кроме собственной нужды. Господи, дай мне сил не сойти с ума. Дай мне выдержать этот кошмар. Ты же можешь это, да? Если ты есть, помоги, пожалуйста.

Кое-как одеваюсь, а руки дрожат и трясутся, но я не обращаю на них внимания. Пальцы почти не гнутся, но и это ерунда. Всё ерунда, всё пустое — главное, выбраться из этого кошмара.

Когда вся одежда снова на мне, я отталкиваюсь руками и встаю. Снова приступ тошноты и головокружение, но я хватаюсь за выступ в стене, чтобы не упасть. Помогает, слава богу.

Так, по стеночке, я и иду на аромат кофе, словно кто-то проложил для меня невидимую тропинку. Как Гензель и Гретель, иду по следу хлебных крошек.6dfffc

Свет бьёт по глазам, но он не мешает мне увидеть на кухне свою сестру. Она кажется светящимся изнутри ангелом в лучах льющегося в комнату яркого солнца. Света, одетая в короткие джинсовые шорты и просторную футболку, а в руках у неё белоснежная чашка из любимого маминого дачного сервиза.

Эта чашка — всего лишь крошечная деталь — почти уничтожает. Если во мне, конечно, ещё осталось что-то неразрушенное.

— Проснулась, сестрёнка? — улыбается Света и ставит на кухонный стол чашку. — Я уж думала, ты никогда не проснёшься. Но сон — это хорошо, сон лечит. Ты так много работаешь, немудрено, что от пары бокалов тебя так развезло.

— Что… что вообще произошло?

Я крепко держусь за дверной косяк, вглядываюсь в лицо сестры, а она хмыкает и расплывается в ещё более радостной улыбке.

— Помимо крепкого сна? Жаркое примирение, по всей видимости, — сообщает и достаёт из кармана свой мобильный. — Знаешь, я не думала, что ты так быстро Виталика простишь.

— В смысле? О чём ты?

— Присядь, Ксюша, присядь, — просит, но я отрицательно качаю головой. Нет, не хочу, потому что боюсь, что уже не встану.

Света передёргивает плечами и плавно подходит ко мне. Вся кухня всего три её шага длиной, и через мгновение сестра стоит вплотную ко мне.

— Посмотри, какая прелесть, — тычет мне в лицо включённый телефон, на экране которого какие-то фото. — Вы такие милые с Виталиком. Страстные, жаркие… очень красивые фото, мне нравится.

Несмотря на приступ головокружения и ужаса, смотрю на фотографии, и мир вокруг с громким треском разваливается на части.

Мои и Виталика.

Нет, этого не может быть. Не со мной, не сейчас, не в этой жизни.

— Ты всё-таки дура, Ксюша. Просто дура. Думала, я прощу твоё предательство? Идиотка.

Её слова отскакивают от меня теннисными мячиками, а я всё смотрю на фотографии, на которых Виталик целует меня…

Дальше смотреть не хочу, потому отталкиваю руку сестры и делаю шаг назад. Мне нечего здесь больше делать, мне вообще не нужно было сюда приезжать.

— Тебе самой от себя не противно? — лишь спрашиваю, а Светка удивляется.

— Почему это? По-моему, это ты влезла в мою жизнь и соблазнила мужчину, в которого я влюбилась.

В каждом её слове безоговорочная вера в себя и свою правоту. И я понимаю, что стучаться в её сердце мне уже поздно.

— Ты монстр, просто монстр, — выталкиваю давно созревшие во мне слова, а Света смеётся.

— Я просто никогда и никого не прощаю, Ксюша. Вот и всё. А ты меня очень обидела, очень. Вот и результат. Время собирать камни, да?

Да, обидела — с этим даже спорить бесполезно. Но разве я сделала это осознанно? Впрочем, какая уже разница — никаких слов не хватит, чтобы объясниться.

— Рому, кстати, можешь себе оставить, — величаво взмахивает рукой, пряча телефон в карман шорт, и отходит к столу. — Мне чужие объедки нафиг не нужны. Но спустить твою подлость я не смогла.

— И что ты будешь делать... с этими фото?

Света делает вид, что усиленно размышляет над моими словами, а меня снова тошнит. Потому что даже представить не могу, на что способно её оскорблённое самолюбие.

— Хм… даже не знаю, — размышляет, постукивая пальцем по подбородку. — Может быть, удалить? Да нет, бред, конечно… а может, в социальные сети отправить? Ну, а что? Покажу всему миру, как умеет отдыхать моя сестра. Или сразу на порносайт?

— Ты не посмеешь.

— Правда, это уже лишнее, — покорно соглашается, но в глазах не тухнет лукавый огонёк. — Я их, наверное, твоему-моему милому отправлю. Как думаешь, он обрадуется?

— Света…

Горло сжимает спазм, и я прикусываю нижнюю губу, чтобы хоть так растворить боль в груди.

— Ой, подожди! — радостно восклицает и хлопает себя ладонью по лбу. — Вот же, голова моя дырявая! Я же уже отправила!