39. Ксения

Бах! Кажется, я действительно слышу отголоски взрыва — это мой мир летит на воздух.

— Отправила, да? — зачем-то озвучиваю очевидное, а Света кивает.

— Ничего сложного. Особенно, когда на твоём телефоне никаких паролей.

— Тебе точно пора в психушку.

Света удивлённо заводит бровь, а я пячусь назад. Безумие заразно, и здесь нельзя больше оставаться, ни в коем случае. Свои туфли нахожу на полочке у порога, а рядом на стальном крючке висит моя сумка. Машинально запускаю внутрь руку — по привычке, — и облегчённо выдыхаю: телефон на месте. Хотя, конечно, лучше бы я его съела, чем вот так.

Дура я, дура и это не лечится. Притащилась сюда, как последняя идиотка, хотя ведь Рома пытался отговорить, пытался вразумить.

Рома… при мысли, что он уже, скорее всего, видел все эти мерзкие фото, мороз по коже. Это так гадко, так отвратительно, что, кажется, каждой порой ощущаю смрад. В голове так много мыслей, они носятся в истерике, сталкиваются между собой и разлетаются по углам, как бильярдные шары после удара кием. Господи, стыдно-то как, тошно.

Но, уже коснувшись ручки двери, я возвращаюсь назад — туда, где наедине со своей злобой осталась Света.

— Я не знаю, что творится в твоей голове, — начинаю, понимая, что в последний раз по доброй воле смотрю сестре в глаза, — но ты слишком далеко зашла в этот раз.

— Можешь считать, что мне стыдно, — снова улыбается и смахивает со щеки невидимую слезу. Актриса от бога, всегда подозревала, что у неё есть будущее на этом поприще. Жаль, талант пошёл не в то русло. — Да только я знаю тебя. Ты всё равно ничего сделать не сможешь, слишком мягкая и добрая.

— Да пошла ты вместе со своими знаниями, — говорю, а голос срывается, удлиняя фразу ненужными паузами.

Оттолкнувшись от стены, бреду в коридор. Знаю, Света не пойдёт за мной — свою миссию по уничтожению меня и моей жизни она уже выполнила. Надеюсь, ей достаточно.

Вдруг злость, какой я не чувствовала никогда раньше, вскипает внутри — там, где раньше было место всему хорошему и доброму, что чувствовала к близким. Это мерзко, отвратительно — то, как она поступила со мной. Пускай я оказалась такой плохой сестрой — я допускаю, что и раньше могла её чем-то обижать, а Рома стал последней каплей. Возможно, так. Но то, что устроила в ответ Света — это не просто подлость, это преступление. Неужели она этого своей дурьей башкой не понимает?

Засовываю ноги в туфли, хватаю сумку и выхожу из дома. Во мне живым огнём клокочет ярость — это шок, защитная реакция от тяжёлых мыслей и других эмоций. Перегородка, которую неосознанно ставлю, чтобы не сойти с ума. Перестань я гневаться, утону в слезах и самобичевании, а это меньшее, что мне нужно сейчас. На свежем воздухе голова шумит, а избыток кислорода заставляет остановиться на месте. Сейчас-сейчас, главное, привыкнуть к головокружению и выбраться отсюда поскорее.

Что было в том вине? Что за гадость плескалась в бутылке? Снотворное? Наркотики? Психотропка? Судя по тому, что я ещё жива и даже кое-как могу соображать, пусть и с трудом, что-то не очень серьёзное. Жаль, когда очнулась, в комнате была идеальная чистота — ни следов роскошного ужина, ни остатков алкоголя. Будто бы мне всё привиделось, и не пила ничего накануне. Но я-то чувствую, что здесь что-то не так.

Господи, эти люди даже не подумали, что я могу умереть. Впрочем, когда на кону стоит уязвлённая гордость, некоторые способны на многое.

Я больше не хочу размышлять о причинах, следствиях и последствиях. Не хочу винить себя больше в чём-то, не стану анализировать, что сделало Свету такой, и в чём была моя ошибка — ни к чему хорошему это не приведёт. Я не знаю, чем всё обернётся, но в одном уверена: отныне у меня нет сестры. Мы чужие люди, которых зачем-то судьба свела в одной семье. Ну, как свела, так и развела — бывает.

А ещё Виталик… он-то зачем всё это сделал? Неужели я и его успела так смертельно оскорбить? Тем, что вылила шампанское на голову, когда вокруг были его приятели и коллеги? Испортила ему праздник, жизнь и репутацию?

Это невыносимо — такой дурой, как я, быть невыносимо. Но с такой школой, спасибо некогда близким и родным, я быстро поумнею.

Желудок сводит спазм, и я молю небо, чтобы меня не вывернуло наизнанку — этого я уже не переживу. Надо скорее вызвать такси, пока в обморок не упала. А в машине уже придумаю, что делать дальше, как быть. До города длинная дорога, будет время подумать.

Нащупываю телефон в недрах сумки. Стараюсь не думать, что мне мог звонить Рома — мысли о нём старательно отгоняю. Я боюсь того, что со мной может случиться, если я начну в красках представлять, как он отреагировал — слишком больно, невыносимо. До пропавшего в лёгких кислорода и чёрных мух перед глазами невыносимо.

Палец дрожит, когда я снимаю телефон с блокировки, но ни одного пропущенного от Ромы нет. На миг приходит облегчение, а после понимание, что это, наверное, конец. Наверное, он не простил меня. Возможно, увидев фотографии, даже не стал рассуждать. Просто добавил мой номер в чёрный список, как делает это каждый раз, когда мать пытается с ним связаться, и живёт дальше. Собственно, я готова в это поверить.

Так, стоп! Такси. Страдания потом, сначала выбраться отсюда. Когда-нибудь наступит ночь, и тогда я обязательно поплачу, тогда пожалею себя, вырву себе глупое сердце, чтобы не болело так сильно и не помнило, но не сейчас.

В груди что-то клокочет и вибрирует — это истерика, точно она, но я крепко сжимаю свободную от телефона руку в кулак, впиваюсь ногтями в кожу на ладонях, и это нехитрое действие отвлекает. Пусть будет больно — это намного лучше, чем захлёбываться рыданиями.

Да что ж тошнит так? Поесть бы, но от одной мысли о еде горький комок подбирается к горлу. Сплёвываю, пытаясь избавиться от прогорклого привкуса на языке, но проще его с корнем вырвать, честное слово.

Вызвав такси, я присаживаюсь на лавочку у соседского дома, обхватываю колени руками и утыкаюсь в них лбом. Закрываю глаза, и так мне кажется, что вокруг ничего не сушествует. В темноте так легко спрятаться от самой себя и того отвращения, что чувствую к себе.

Вот так и посижу, подожду. Отведённые таксистом минуты ожидания тянутся, кажется, что вечность, но я не хочу следить за временем, ничего вообще не хочу — только уехать отсюда скорее и понять наконец, что делать со своей жизнью дальше.

— Ксюша, ты, что ли? — раздаётся знакомый голос рядом, а я киваю, не отрывая лица от коленей. — Тебе плохо?

Я снова киваю, хотя совсем не хочу, чтобы меня кто-то жалел — что бы ни случилось сегодня ночью, расхлёбывать мне это в одиночестве. Сама вляпалась, сама и разберусь, не маленькая.

— Деточка, посмотри на меня, пожалуйста, — раздаётся ласковое совсем рядом, и я не в силах противиться голосу. — Ох, какая ты бледная… и круги под глазами, губы пересохли и потрескались. Бедная девочка, совсем плохо тебе, да?

— Тётя Катя, у меня всё хорошо, — хриплю, и по выражению лица нашей соседки по даче понимаю, что она ни капельки мне не поверила. — Правда. Голова просто кружится… пройдёт, не волнуйтесь.

— Неправда, — говорит строго, а тёмные густые брови практически сходятся к переносице. — Глазам своим я пока ещё доверяю. На тебе же лица нет!

Тётя Катя была нашей соседкой, сколько я себя помню. Одинокая женщина, муж которой давно умер, как и единственный сын, и она практически жила в своём крошечном домике, пока позволял сезон. Но даже тогда, когда зима заметала улицы снегом, а мороз крепчал, в соседских окнах частенько можно было увидеть тёплый свет.

— А ну-ка, пойдём ко мне, — решительно заявляет тётя Катя и обнимает меня за плечи, пытаясь поднять меня. — Пойдём-пойдём.

— Тёть Катя, у меня такси… оно скоро приедет, мне нужно ехать.

— Я не знаю, куда ты собралась в таком состоянии, но ты явно не в порядке. Глаза больные и видок внешний… краше в гроб кладут. Что у тебя произошло? — она бросает попытки увести меня за собой и снова присаживается рядом. Немного подумав, наклоняется ко мне чуть ближе и морщит крупный нос. — Ты пила? Ксюша, ты же не по этим делам. Не то, что твоя сестрица.

При упоминании Светы морщится ещё сильнее, а я будто бы даже в себя прихожу. Потому что очень удивительно слышать от кого-то, кто знает сестру с детства, что-то плохое о ней. Наоборот, её всегда любили — и дети, и взрослые. Она всегда умела сплотить вокруг себя массы, умела нравиться и принимала любовь других, как само собой разумеющееся. И мы все любили её, потому что казалось: иначе нельзя. А тут такой тон и открытая неприязнь…

— Мне… — выдавливаю, сглатывая горький комок. — Я не знаю, что со мной.

— Расскажи, дочка, что случилось. Тебе нужна помощь, я же вижу.

Это ласковое “дочка” от почти посторонней женщины срывает какой-то клапан внутри меня, и наружу льётся всё, с чем я боролась после пробуждения. Плотину прорывает, дамба рассыпается каменным крошевом, и всё, в чём я боялась себе признаться, всё, о чём не хотела пока думать, всплывает на поверхность. И я выталкиваю из себя все страхи и подозрения, не вставая с лавочки, потому что понимаю: если замолчу сейчас, уже никогда не смогу заговорить об этом. Стыд и разочарование в себе, боль и обида — всё соединится в один комок и загниёт, отравит до самого дна.

Когда ставлю невидимую точку в своём рассказе и перевожу дух, тётя Катя молчит. Смотрит куда-то в сторону, а потом хлопает крупными почти мужскими ладонями себя по ляжкам и говорит:

— А я всегда говорила твоей матери, что такое воспитание до добра не доведёт, — мрачно заявляет и поднимается на ноги. — Только разве твоя мать способна кого-то слушать? Светочка то, Светочка сё. Тьфу.

Вдалеке слышится шуршание шин, и через пару мгновений слева показывается ярко-жёлтый автомобиль с шашечками на крыше. Наконец-то.

— Я поеду, — говорю, тоже поднимаясь, но тётя Катя решительно распахивает дверцу автомобиля. — Спасибо, что выслушали.

Мне действительно стало легче, словно сбросила с себя тяжёлый мешок. Даже, кажется, тошнота прошла, а в глазах больше не двоится.

— Ксюша, я с тобой, — заявляет тоном, с которым невозможно спорить, и обнимает меня за плечи. — Давай, детка, положись на меня.

Я благодарно киваю и влезаю на заднее сидение, а тётя Катя помогает мне усесться удобнее. И когда занимает место рядом с водителем, командует:

— В Первую городскую больницу, молодой человек. Быстро, но аккуратно, девушка плохо себя чувствует.

Ловлю весёлый взгляд таксиста в зеркале заднего вида, вымучиваю ответную кислую улыбку и отворачиваюсь к окну. Пусть думает, что я на вечеринке перебрала — так всем будет только проще.

А я и забыла, что тётя Катя всю жизнь проработала в хирургии Первой городской, потому знает там все ходы и выходы. И я, даже не успевшая толком сообразить, куда поехать дальше, понимаю, что вот именно в больницу-то мне и нужно.

И успокаиваюсь.