43. Роман

Похоже, уровень бреда в моей жизни подступил к критической отметке — вот-вот из ушей начнёт выливаться. Сначала каталажка, потом пожар этот чёртов, будь он неладен. Я полночи провёл, глядя, как бравые пожарные заливают пеной правое крыло моей несчастной типографии. Хорошо, что охранник вовремя сориентировался, а пожарный расчёт прибыл почти молниеносно. Иначе бы всё пошло прахом. Собственно, я не для того столько лет впахивал, чтобы из-за дурацкого замыкания всё потерять. А так ничего важного не сгорело, кроме комнаты отдыха сотрудников, туалетов и полупустого склада. И на том спасибо.

Но времени этот пиздец локального масштаба сожрал, конечно, прилично, потому, разбитый и грязный, как чёрт, я даже не стал забирать машину. Потом отгоню — в таком состоянии за руль сесть всё равно, что смертный приговор подписать. И не только себе. Никто не должен пострадать из-за того, что в моей жизни слишком много дерьма на квадратный сантиметр.

Ещё и по Ксюше соскучился так, что зубы ломит. Несмотря на все проблемы, на суету и неурядицы, в голове колокольным звоном мысль: “Она там одна, одна там одна”.

Когда машина Игоря въезжает в тесную арку, соединяющую широкий проспект и наш тихий двор, я уже почти подпрыгиваю от нетерпения. Как маленький мальчик накануне Рождества, жду скорой встречи со своим персональным чудом.

— Тормози! — ору, знатно пугая порядком уставшего адвоката, который этой ночью, помимо своих прямых обязанностей, выполняет роль личного шофёра.

Премией не отделаюсь, честное слово.

— Испугал, сумасшедший, — бурчит Игорь, делая, правда, как я прошу.

Его жутко навороченный Лексус блокирует выезд из арки, а я уже сбрасываю ремень безопасности.

Вот куда она на рассвете собралась? Я не знаю, что у этой девушки в голове и какие у неё могут быть дела в такую рань, но мне всё это жутко не нравится.

Ксюша подбегает ко мне, а в глазах так много сложных эмоций. И ни одной радостной. Заглядывает в лицо, аккуратно дотрагивается до затянувшейся корочкой ранки на губе, а я морщусь — больно.

— Прости, — одёргивает руку, словно кипятка коснулась, и отступает на один шаг. — Я не должна была, да?

— Что не должна была? — уточняю, понимая, что с каждой секундой всё ближе к воротам дурдома. — Что с тобой? Куда ты собралась? Что вообще, мать вашу, происходит?

Да, я теряю терпение, срываюсь, но, когда ничего не разобрать, остаётся только злиться.

— Ты вернулся… — говорит тихо, а руки дрожат, хотя Ксюша и пытается сжать их в кулаки, успокоиться.

Она ведёт себя так, будто бы вообще не верила, что я могу вернуться. Смотрит испуганно, теребит браслет на левой руке, нервничает.

— Ксюша, что с тобой? — спрашиваю, сокращая расстояние между нами. — Что случилось? Я же вижу, что что-то не так.

Она вскидывает на меня глаза, в которых неверие плещется. Снова касается моей разбитой губы, подбитого глаза, а на пальцах кровь остаётся. Размазывает её, окрашивая кожу в красный, и резко отворачивается.

— Рома, я поеду. — Игорь снова поднимает стекло и сдаёт назад.

Я взмахиваю рукой на прощание, и через пару мгновений Лексус исчезает.

— Молодые люди, за простой придётся платить, — напоминает таксист, высунувшись из открытой двери своей тарантайки. — Потому либо садитесь, либо я поеду.

— Куда ты ехала? Что-то произошло? В семье что-то случилось?

Я не бросаю попыток хоть что-то понять, а Ксюша прищуривается, вглядываясь в моё лицо. Тоже ищет ответы, только услышать бы от неё хоть один вменяемый вопрос.

— Я думала, ты не вернёшься.

Вот это новости. С чего бы это?

— Почему ты так думала? У меня просто были чертовски сложные сутки. Но это же не повод куда-то уезжать. Прости, телефон остался в моей машине, а я, как видишь, немного не в форме.

— Телефон в машине, — повторяет за мной, а я киваю. — Значит… значит, ты ничего не видел?

— Господи, ты сейчас меня с ума сведёшь. Пойдём домой, поговорим, — предлагаю и беру Ксюшу за руку, а она переводит ошарашенный взгляд вниз.

— Костяшки сбитые, — отмечает, снова заглядывая мне в глаза. — Очень больно?

— Терпимо, — отмахиваюсь, а она всхлипывает.

— Прости, я такая эгоистка… тебе больно было, а я ведь не знала.

— Так, всё, переносим продолжение нашей бесспорно очень увлекательной беседы домой.

Я достаю из кармана купюру, протягиваю таксисту и прошу уезжать скорее. Мой мозг точно сейчас закипит, забурлит и вспенится, как протухший суп. Но таксист не торопится газовать: выходит из салона и ловким движением открывает багажник.

— Чемодан забирайте, — просит, а я смотрю на Ксюшу. Она бледная, растерянная. Чёрт, она вообще спала? Синяки под глазами больше чем у панды. И да, блядь, какого хрена она собрала чемодан?

Я слишком ошарашен всем этим — какой-то фарс, участником которого я стал.

— Ты не видел фотографии? — только и повторяет, когда таксист убирается наконец из нашего двора. — Не видел?

— Ксюша, о чём ты вообще? Какие нахрен фотографии? Я сейчас с ума сойду, точно тебе говорю.

Хватаю её за руку, второй сжимаю крепче ручку чёртового чемодана и почти волоком тащу явно слетевшую с катушек Ксюшу к подъезду. Всю дорогу она бормочет о каких-то фотках, трёт лицо, смотрит на меня с надеждой, а я мечтаю лишь об одном: скорее разобраться во всём этом.

В квартире горит свет и пахнет выпечкой. Её аромат заставляет улыбнуться, а слюна сама собой вырабатывается в удвоенном количестве.

— Значит, ты напекла пироги, собрала чемодан и решила бросить меня? — спрашиваю, запирая нас в квартире. — Даже свет не выключила.

— Не выключила, — кивает, растирая нервным жестом свою шею. Трёт и трёт, будто дырку хочет там проделать.

— То есть ты подумала даже о моей фобии, вспомнила любимое моё блюдо и ушла. Я всё правильно сказал, ничего не забыл?

Ксюша кивает и садится на пуф в прихожей, будто силы разом её покинули.

— Девочка моя, что с тобой такое? — Присаживаюсь на корточки напротив и глажу Ксюшу по бледной щеке. Мне совсем не нравится её состояние, но как помочь я не знаю. — Не молчи, пожалуйста, я ведь могу понапридумывать себе чёрт знает что. Ты же знаешь меня.

Ксюша слабо улыбается и запускает пальцы в мои волосы, ероша на макушке.

— Мне кажется, я сейчас в обморок упаду, — говорит, виновато улыбаясь, и я успеваю подхватить её, а не то бы на пол свалилась. — Прости меня, пожалуйста, прости. Я такая дура, настоящая идиотка. Безвольная, даже уйти не смогла. Прости.

— Точно меня до ручки доведёшь сегодня. — Поднимаю Ксюшу в воздух, а она совсем лёгкая. Не разуваясь, несу её в спальню. — Ты не спала, да? Сколько ты уже на ногах? С ума сошла.

Она едва заметно пожимает плечами, а робкая и очень виноватая улыбка не сходит с её губ.

— Не знаю. Я тебя ждала, ты не шёл. Я же думала, ты не вернёшься. Думала, что бросил меня. Из-за фотографий этих проклятых.

Я снова хочу узнать, что это за фотки такие злополучные, но стоит только положить Ксюшу на кровать, как она хватает меня за пальцы и, вздрогнув всем телом, засыпает. Просто проваливается в сон, наплевав на одежду и обувь.

Ничего не понимаю. Усталость наваливается тяжёлой плитой на плечи, и всё, чего я хочу сейчас — лечь рядом с Ксюшей, сгрести её в охапку и проспать часов шестнадцать. Но нужно хотя бы душ принять, а то кострищем несёт за версту.

Ледяной душ приводит мысли в что-то приблизительно похожее на норму, а аппетит, потревоженный сладким запахом свежей сдобы, напоминает о себе громким урчанием. Вот сейчас съем пирожок и сразу спать пойду. Иначе ведь не усну.

В кухне светло, а за окном окончательно просыпается город. Я смотрю на копошащихся внизу людей, пытаюсь отвлечься, но слова Ксюши о каких-то фотографиях не дают покоя. О чём она вообще? Что успело стрястись в её жизни, пока я разгребал своё дерьмо? Куда она вляпалась?

Это точно что-то с её семейкой связанное… печёнкой чувствую, что не зря я места не мог себе найти.

Круглое блюдо на высокой хромированной ножке стоит в самом центре идеально чистого стола, а под тонкой льняной салфеткой угадываются контуры пирожков. Наверняка с яблоками. Откидываю кусок белоснежной тряпки и пару мгновений смотрю на блюдо. Красота! Большие и румяные, пирожки так и манят к себе. Только вот что это за бумажка? Прощальное письмо?

Усмехаюсь, потому что такая сентиментальная чепуха — в Ксюшином репертуаре. Вытаскиваю листок из-под блюда, раскрываю и, присев на стул, читаю. И да, теперь я могу официально заявить: количество бреда в моей жизни превысило все допустимые нормы.

С каждым прочитанным словом, с каждой фразой в моих лёгких всё меньше кислорода. Я задыхаюсь во всех смыслах этого слова. Перед глазами пляшут кровавые черти, а сердце колотится где-то в горле, угрожая в любую секунду выскочить наружу.

По десять раз перечитываю каждую фразу, пытаюсь как-то осмыслить их, но в голове такая каша, что впору ложками хлебать. Это какая-то дикая, ни во что не укладывающаяся хрень. Я впитываю информацию маленькими порциями, потому что боюсь передоза — шоком, отвращением, чьим-то скотством. И каждый раз, после новой волны отвращения, отрываю взгляд от сильно измятого моими пальцами листа и смотрю в окно. Мне уже не хочется есть, не хочется пить. Вернее хочется напиться, но это вряд ли поможет.

Верю ли я в то, что написала Ксюша? Да. Мне даже не нужно задумываться, чтобы ответить на этот вопрос. И дело даже не в любви, и не в отношениях между нами, когда Ксения ни разу не дала повода усомниться в себе — нет, не во всей этой романтической чепухе и моральных постулатах дело. Дело в том, что я слишком хорошо знаю, на какую подлость готовы близкие люди. Я, наверное, никогда не жил в стране радужных единорогов — меня с детства научили быть настороже. Да, у меня куча проблем с доверием, но не в этот раз. Потому что моя добрая и милосердная девочка просто не способна выдумать вот это вот всё. На такое способны настоящие извращенцы, точно говорю.

“Я люблю тебя так сильно, что, кажется, мне не хватит кислорода выжить без тебя”, — эта фраза из её письма, как лейтмотив всего, что чувствую сейчас. Что было бы, если бы я не успел? Она бы ушла, чтобы никогда больше не вернуться? Из-за этих невменяемых ушла, оставив меня одного?

Прихожу в себя от ощущения чего-то липкого на руке, а когда понимаю, что раздавил в кулаке пирожок, начинаю смеяться. Это бред, мать его, самый настоящий бред и параллельная реальность.

Но если эти люди думают, что я позволю им выйти сухими из воды, они ошибаются. Они, наверное, всё продумали, только не учли парочки моментов.

Во-первых, я люблю эту женщину.

А, во-вторых, я никогда никому ничего не прощаю. А предательства тем более.