42. Ксения

Я пеку пирожки. Готовка — единственное занятие, которое помогает мне отвлечься, а яблочные пироги — то немногое, от чего Рома не может отказаться, несмотря на спортивный режим и правильное питание.

И я готовлю их, потому что даже если у нас ничего не получилось, хочу оставить после себя память. Не знаю, вернётся ли Рома когда-нибудь в эту квартиру, но не могу иначе.

Остервенело мну тесто, смешивая с мукой всё то немногое, что ещё осталось светлого во мне. Рядом с тестом нельзя злиться — так учила мама, — и я не злюсь. Я просто мну тесто.

Я очень глупая, но не могу заставить себя забыть. Просто потому, что ничего лучше чем Рома в моей жизни не происходило. Он появился так внезапно, распахнул мою душу, подарив сказку, которую не имею права забывать. И я буду помнить, несмотря ни на что.

Я набираюсь смелости, я пытаюсь сотни раз до него дозвониться. Набираю его номер снова и снова, но в ответ неизменная тишина. Мне нужно смириться, но я не могу. Не могу заставить себя забыть, не могу вот просто так вычеркнуть Рому из жизни. Потому, пока подходит тесто, я жму одну и ту же кнопку в глупой надежде услышать голос Литвинова. Но он не берёт трубку, сколько бы я ни пыталась пробиться сквозь удушающую тишину.

Его голос — мой наркотик. Его тело — мой самый сильный афродизиак, а его огромное сердце — то, что я люблю в нём больше всего. Его настойчивость, смелость, любовь — всё это я сохраню в себе. Навечно. Даже если он не захочет никогда меня видеть, даже если не поймёт.

Когда пирожки отправляются в духовку, я нахожу листок бумаги и ручку. Пишу письмо, в ровных строках которого пытаюсь объяснить. Пусть выходит плохо — я совсем не писатель, — но стараюсь вложить в написанное всё, что огненной лавой кипит в душе. Неумело подбираю слова, выливаю на бумагу душу и даже не перечитываю. Это неважно — это всё неважно. Важно лишь достучаться.

Я пишу, потому что вслух никогда не смогу этого повторить.

Пусть всё это — и пирожки, и письмо глупое — могут показаться жалкими попытками оправдаться, старомодной ерундой в век интернета и спутниковой связи, но моё сердце чувствует, что так — правильно.

Вдруг насквозь пронзает мысль, от которой холодеет внутри. Что если… нет, это уже слишком. Но что если с ним что-то случилось? Вдруг он попал в беду, а я, эгоистка, думаю только о себе?! Хватаю телефон, гуглю список моргов и больниц, и каждый раз, ожидая соединения с очередным абонентом, крепко жмурюсь. Нет, пожалуйста, пусть он просто бросит меня, пусть ничего страшного с ним не случится.

И кто-то сверху слышит мои молитвы — Ромы нет ни в списке больных, но мёртвых.

Время утекает песком сквозь пальцы. Оно беспощадно и неумолимо, и рассвет занимается за окном, оставляя мне всё меньше шансов на прощение. И пирожки румяной горкой на блюде, и слова исчерпали себя, а в тишине квартиры всё сильнее ощущается одиночество.

Сжимаю в руке ключи от тёти Катиной квартиры. Я почти сразу решила, что поеду именно туда — больше мне негде скрыться, негде отлежаться, чтобы окончательно прийти в себя. Завтра выходной, а в понедельник я уволюсь. Нельзя же продолжать работать вместе, когда вместо сердца — зияющая пустота.

Уходя из этой квартиры навсегда, я оставлю включённым ночник в прихожей. Рома ведь любит, чтобы свет в квартире горел круглые сутки — детский страх, который навсегда поселился в нём.

Такой большой и сильный, такой смелый и красивый, он боится лишь одной вещи — темноты. Знает ли кто-то ещё, кроме меня, об этом? Рассказывал ли Рома кому-то ещё — тем, кто был в его жизни до меня, тем, кто будет после и есть сейчас? Я буду верить, что нет — буду верить, что это лишь наша с ним тайна, то сокровенное, что он приберёг только для меня.

Вера в хрустальные мосты и воздушные замки — единственное, что я оставлю себе на память о нём — о моей пропитанной полынью любви.

В последний раз осматриваю комнату, в которой когда-то жило счастье. Наше горькое полынное счастье с медовым привкусом на губах. Сжимаю пальцы на ручке чемодана, который вдруг кажется неподъёмным. Он переполнен нашими воспоминаниями и моей болью, забит ошибками и украденными у судьбы шансами. И вроде бы к днищу его приделаны удобные колёсики, и ехать должен быстро — только тяни за собой, убегая, но мне всё равно тяжело. Будто бы кто-то намеренно удерживает здесь — в стенах квартиры, в которой не хочу и не могу уже больше оставаться. Не имею права.

В квартире, в которой каждая мелочь напоминает о нём, мне до асфиксии не хватает кислорода. Куда ни посмотри, кругом Рома. Во всех деталях и лёгком колыхании занавесок, в свете настольной лампы и бликах на экране выключенного телевизора, в узорах на обоях и каплях дождя за окном, в тенях и образах — я везде вижу его. Это моё личное, остро пахнущее безумие, которое я храню в себе. Как напоминание, что всё ещё жива.

И кажется, что никуда мне от этого не деться, как ни убегай. Там, за стенами опустевшей квартиры я тоже буду видеть во всём и всех его. И уже ничего не смогу с этим сделать, не сумею избавиться. Я лишь научусь не обращать на боль внимания, привыкну. Смогу же? Наверное.

Он, бывший ветром в моих парусах, кровью в моих венах, в дыхании самой жизни — он и был этой самой жизнью. Разве это не смешно? Так любить человека, с которым и знаком-то всего пару месяцев. А поди ж ты, и не любить невозможно.

Дёргаю ручку двери, намеренно не беру с собой ключи, потому что боюсь однажды снова сюда вернуться — в дом, в котором меня перестанут ждать. Я ведь знаю, что эта квартира — Литвинова. Узнала об этом пару недель назад, найдя во время уборки в шкафу документы. В них значился владелец: Литвинов Роман Александрович. Вовсе не Ваня, но я поняла, почему Рома соврал мне: испугался, что не захочу жить на его территории. И пусть — я забыла эту маленькую ложь, подыгрывая. Но из-за неё стала любить Рому ещё сильнее.

Ключи от нашего рая остаются внутри, а замок за спиной чуть слышно щёлкает. Звук этот, будто бы сигнал к новой, совсем другой жизни. И я готова к ней.

В квартире ничего моего не остаётся. Лишь слова, которые я писала для Ромы всю ночь, выкурив при этом пачку сигарет. Они огнём под моей кожей. Текут по венам, обжигают их серной кислотой, разрывают меня на части изнутри, но мне так хотелось рассказать ему обо всём, что было важно. Обо всём, чем наполнены мои мысли, обо всём, что заменило мне воздух с первых мгновений, как я встретила его.

И о фотографиях, которые всё разрушили, я тоже рассказала. Пусть не оправдаюсь, пусть сделаю только хуже, но и смолчать не смогла.

Касаюсь рукой прохладной стальной обшивки двери, провожу по ней в последний раз, каждой порой впитываю память, а сердце гулко стучит о рёбра, причиняя боль. Когда-нибудь я научусь с этим жить, когда-нибудь мне обязательно станет легче.

В подъезде тишина, и мне даже грустно немного от того, что никто не выйдет, не узнает, как дела и почему ухожу. Я ведь оставляю этот дом, оставляю старую жизнь за закрытой дверью, чтобы больше никогда сюда не вернуться. Будет тяжело — я знаю об этом, но постараюсь справиться.

Я же сильная, правильно?

Ступенька за ступенькой, шаг за шагом, и скоро я оказываюсь в серой предрассветной дымке. Июнь в этом году богат на события и на потери. Сжав крепко ручку чемодана, я осматриваюсь по сторонам. Снова никого, и город будто бы вымер, оставив меня совершенно одну. В последний раз из сотни, наверное, набираю номер Ромы, но ничего не меняется — тишина и щемящая боль в груди. Правильно, зачем ему возвращаться, если я настолько мерзкая и гадкая. Противно… противно от себя же самой, от того, кем выгляжу со стороны. Ненавижу тех, кто сделал это со мной, сделал это с нами. Надеюсь, им стало легче жить, если иначе они не могут.

Не глядя выбираю первый попавшийся номер телефона службы такси, и через пару мгновений мелодичный женский голос называет мне номер и марку автомобиля, который согласится в такую рань увезти меня подальше от гниющего внутри прошлого. Подальше от моей вины и той грязи, которая толстым слоем налипла на мне.

Надо, наверное, отойти подальше от подъезда. Здесь мне больше делать нечего, здесь меня уже ничего не держит. Но что-то останавливает, и я замираю у распустившегося огромного куста пионов, вдыхаю воздух полной грудью, не в силах оторваться. Цветы настолько красивые, что сжимается сердце, а от запаха кружится голова. Я ничего с собой отсюда не заберу, лишь этот умопомрачительный аромат, как напоминание, что в этой жизни ещё есть место прекрасному.

Жизнь — она ведь замечательная, просто мне немножечко не повезло. Но всё обязательно наладится, только нужно собрать себя по кусочкам. Разбитое сердце никогда не перестанет болеть, но оно может снова биться, будто бы с ним никогда ничего не происходило. Нужно лишь время, всё остальное приложится.

Когда из-за поворота показывается тёмно-синяя Мазда, я выхожу из-за куста, всё так же крепко вцепившись в ручку чемодана. Он, словно якорь, держит меня на плаву. Такая глупость — всего лишь чемодан, но его пару недель назад подарил мне Рома. Значит, кроме запаха пионов я заберу с собой ещё и его. Как напоминание о том, что могло случиться, если бы не чьи-то глупые игры.

Такси останавливается у обочины, и седовласый мужчина лет пятидесяти выходит из машины, чтобы помочь мне убрать чемодан в багажник. Я же дёргаю на себя заднюю дверцу, мечтая скорее скрыться в недрах салона. Это будет мой первый шаг к новой жизни и, наверное, самый важный.

— Куда едем? — спрашивает водитель, занимая своё место, а я вдруг понимаю, что напрочь забыла адрес тёти Кати. Не могу вспомнить, хоть убей, хотя всю жизнь помнила его почти наизусть.

Да что же такое?

— Ну? — торопит, и по выражению его лица нетрудно догадаться, что ему вовсе не по душе моя внезапная амнезия.

Да что же там за адрес? Волгоградская? Баумана? Политехническая? Не помню.

От своей глупости хочется плакать, но я не позволяю себе этой роскоши. Когда-нибудь потом, но не сейчас.

— Езжайте прямо, — прошу охрипшим от бессонницы и никотина голосом. — Там разберёмся.

— Без проблем, — пожимает плечами, и машина мягко трогается с места.

Ну вот и всё. Мне же станет проще, да? Когда-нибудь обязательно станет.

Я хочу закрыть глаза и немного поспать, чтобы не знать и не видеть, что творится вокруг, но ворчание таксиста мешает:

— Хороший у вас район, на Лексусах разъезжают.

— Район как район, — пожимаю плечами, но зачем-то слежу за чёрной машиной, которая медленно въезжает в наш двор. — Лексусы где угодно могут ездить.

— Ну не скажите.

Такси останавливается у арки, пропуская угольно-чёрный Лексус, а он вальяжно вплывает во двор, будто бездушная железяка способна быть напыщенной и самовлюблённой. Вдруг машина резко дёргается, тормозя, будто её водитель вспомнил о чём-то срочном. Таксист чертыхается, потому что теперь из арки не выехать ни при чем каких условиях. (3303c)

— Понапокупают прав за колбасу. Думают, им всё можно, — бурчит водитель. И уже громче: — Эй, мужик, будь человеком. Дай проехать, счётчик тикает!

Вдруг пассажирская дверца Лексуса рывком распахивается, и я смотрю во все глаза на того, кто почти выбегает на улицу.

И я тоже толкаю свою дверцу, но открыть получается не сразу. Я вообще жутко неловкая и глупая, меня всю колотит и трясёт, но это не имеет значения. Ничего не имеет значения, кроме мужчины, которого люблю больше себя самой.