41. Ксения

Если для того, чтобы хотя бы понять, что со мной произошло, нужно пройти все круги Ада, я на это согласна.

Хочу ли я возмездия? Нет. Хочу лишь справедливости. И хоть какой-то ясности. Пусть, как заметила Света, я и идеалистка, но с детства мне верилось, что зло нужно наказывать. Хотя бы для того, чтобы оно не смогло больше ещё кому-то навредить. И если для этого мне нужно будет переступить через все свои страхи и оставить позади сомнения, сожаления и гордость, — что ж, так тому и быть.

Как оказалось, в моём деле без полиции не обойтись. Потому что всё это явно пахнет криминалом, а городская больница подобным не занимается. Добрый пожилой гинеколог, к которому я буквально ворвалась в кабинет, даже осматривать меня не стал. Только посоветовал не принимать душ, не менять одежду и нестись на всех парах к доблестным полицейским.

Полиция так полиция — даже к этому я готова.

И я, заручившись поддержкой тёти Кати, написала заявление. На собственную сестру и бывшего парня. То, что они сделали со мной, так дико и страшно, что даже думать больно, не то чтобы рассказывать незнакомым людям с погонами на плечах. Но пришлось, и это тоже я смогла пережить. Словно это была не я — всегда добрая и очень хорошая девочка. Словно кто-то другой — изломанный и уничтоженный.

Полицейский — мужчина лет тридцати пяти чем-то неуловимо похожий на моего отца — допрашивал и записывал, выпытывал и мучил. Раз за разом я повторяла всё, что со мной произошло, стараясь не думать, чем для моей семьи это может обернуться. Но прощать я не хотела — я хотела узнать правду. За все ошибки и злые поступки нужно платить по счетам — надеюсь, Света и Виталик подумали об этом, когда готовили мне "сюрприз".

Хочу ли я увидеть их на скамье подсудимых? Чтобы за ними закрылись ворота тюрьмы? Не знаю. Но эти люди решили походя растоптать меня, ради собственных обид. Они думали, что я — бесхребетная всепрощающая дурочка — просто забьюсь в угол и размажу сопли по щекам. Боюсь, их тоже ждёт сюрприз — оказалось, я тоже на них способна. Кто бы мог подумать.

Мне нечего терять. Судя по тому, что Рома так и не позвонил, Света своего добилась. А значит, мне и бояться нечего. Зря они так, очень зря. Люди, у которых в одночасье рухнул мир, на многое способны.

Но если для установления факта насилия и подробного анализа крови нужна судмедэкспертиза, то так тому и быть.

Я никогда не думала, что осмотр у гинеколога может быть настолько унизительным. Не думала, что мне когда-то придётся по сотому кругу рассказывать о том, где я была, что пила, в каком состоянии очнулась. Я ведь хорошая девочка, со мной никогда не происходило ничего, что хоть как-то можно связать с криминалом. Но жизнь — странная штука, в ней случается порой то, что лишь в страшном сне может привидеться.

У гинеколога были холодные руки и суровый взгляд. Он спрашивал, когда у меня был последний половой акт, и не увлекаюсь ли я приёмом наркотиков. Выяснял, как часто я меняю половых партнёров. Интересовался, не делала ли в своей жизни абортов и когда лишилась девственности. Я отвечала машинально, а расположившись наконец на неудобном кресле, смотрела в серый потолок, закусив губу, и пыталась всеми силами не разреветься. Считала удары сердца, слушала шум крови в ушах, а комната периодически уплывала куда-то. Вместо неё видела то Свету, то Рому, то Виталика, то родителей. Перед глазами вспышками всё хорошее, что было когда-то. Сознание отметало плохое, ставило барьеры и заслоны, и я закрывала глаза, пока врач скурпулёзно и придирчиво исследовал меня.

Сколько времени прошло? Не знаю — слишком много событий, чужих рук и странных вопросов.

— Одевайтесь, — говорит наконец врач, оставляя меня одну за ширмой, и шуршит чем-то, не мешая приходить в себя после его манипуляций.

Я хочу остановить его, позвать обратно, расспросить. Пусть скажет прямо сейчас, без своих глупых бумажек и протоколов, тыкал ли в меня Виталик своим членом. Это важно — это самое важное для меня сейчас. Как жить, если знать, что эта сволочь воспользовался моей беспомощностью? Мне не нужно ничего, только это бы узнать. Но язык точно приклеен к нёбу, и я пытаюсь что-то сказать, а вместо слов изо рта вылетает лишь невнятное шипение и хрип. Мне, наверное, никогда не было настолько страшно.

И снова одеваюсь, хотя руки не слушаются. Будто раз за разом переживаю один и тот же кошмар, только сейчас я полностью отдаю себе отчёт, где нахожусь и что со мной делали.

— Доктор… — начинаю, выходя из-за ширмы, а он смотрит на меня. Взгляд уставший, потухший какой-то. Не нравится, наверное, возиться со мной, когда за окнами почти ночь.

И я его понимаю и с удовольствием бы не обременяла собой, но разве могу себе это позволить?

— Я напишу заключение и передам его органам следствия, — заявляет, снова углубляясь в свои бумаги. — Но сейчас скажу, чтобы успокоить: никаких видимых следов повреждений, полового акта и иных признаков развратных действий нет. Мазки я передам в лабораторию, результаты скоро будут готовы.

— То есть меня не изнасиловали? И ничего другого не делали? — уточняю, потому что боюсь верить. — Вы уверены?

— Уверен, — кивает и тяжело вздыхает, а у меня ощущение, что в груди лопнул огромный воздушный шар, и в вокруг разлетается разноцветная праздничная мишура.

И я выхожу из кабинета, а тётя Катя, завидев меня, прекращает нервно мерить шагами узкий коридор. Никогда бы не подумала, что в самый страшный день моей жизни рядом окажется не мать или сестра, а совершенно посторонняя женщина. Чудеса, да и только.

— Ну что? — Тётя Катя, несмотря на возраст, шустро подходит ко мне и берёт за руки.

Я лишь отрицательно качаю головой — это всё, на что я сейчас способна. В голове пульсирует, руки дрожат, и а во рту привкус, слово я съела килограмм сгнивших бананов — сладко-горький, тошнотворный.

— Спасибо вам, — говорю тёте Кате, когда всё остаётся позади, и нужно только вызвать такси и уехать отсюда. — Без вас я бы не справилась.

Тётя Катя взмахивает рукой, мол, всё в порядке, и обнимает меня за плечи. Она высокая и с виду грубая, но за этим суровым не по-женски фасадом живёт самая добрая душа на свете.

Мы выходим в душную ночь, и я пытаюсь дышать полной грудью, но выходит слабо.

— Вот, держи, — протягивает мне вдруг связку ключей, а я смотрю на них, не понимая, зачем они мне. — Это от моей квартиры городской. Я там не живу почти, разве что зимой. Возьми. Вдруг пригодятся?

— Тётя Катя, я…

Всхлипываю, а глаза щиплет от готовых вылиться слёз.

— Это просто... на всякий случай, — улыбается и вкладывает ключи в мою ладонь, сгибает мои одеревеневшие пальцы в кулак. — На всякий случай, если пойти будет некуда или захочешь на время спрятаться. Адрес ты знаешь. А если будет совсем плохо или одиноко, приезжай на дачу. Посидим, чайку с вареньем попьём. Как когда-то давно, помнишь?

Я помню. Это то хорошее, что изредка случалось со мной. Когда сидела на светлой уютной кухне соседской дачи, в редкие перерывы между Светкиными болячками и мамиными истериками по этому поводу, можно было поверить, что так хорошо будет всегда. Мы пили чай, ели облепиховое варенье, и я слушала забавные истории из жизни врачей.

Вот бы всегда было так тепло и душевно.

— Я, наверное, никогда не смогу вас отблагодарить, — снова всхлипываю и обнимаю добрую женщину, так неожиданно ставшую моим ангелом-хранителем.

— Побыть с тобой этой ночью? — спрашивает, а я отрицательно качаю головой. — Может быть, тебе не нужно оставаться одной?

— Нет, я справлюсь. Всё же в итоге хорошо.

— Да, слава богу, насилия не было.

Наконец подъезжает такси, и мы рассаживаемся на заднем сидении.

— К нему поедешь? — тихо спрашивает, когда я называю адрес.

Я замираю, понимая, что, наверное, нужно уехать куда-нибудь ещё — вот, в квартиру тёти Кати. Не ехать к Роме, не пытаться что-то выяснить или доказать. Скорее всего, нужно просто смириться, что в моей жизни больше нет самого лучшего мужчины на свете. Вряд ли он захочет видеть меня после того, что произошло. И я бы постаралась доказать ему, что эти фото — фикция и тупая подстава, но будет ли у меня шанс, если за столько времени Рома мне ни разу не позвонил? Да и на мои звонки не отвечает.

Значит, всё? Конец? Вот просто так, будто и не было ничего?

— Поеду, тётя Катя, поеду, — решаюсь, потому что иначе не прощу себя. — Не хочу, чтобы так… не хочу уходить, не попытавшись исправить. Я должна его увидеть, просто посмотреть на него, понять. Хочу видеть, что это конец, а не догадываться об этом.

— Он поверит тебе, — улыбается, мягко сжимая мою ладонь. В машине сумрачно, и это помогает скрыть хотя бы часть эмоций. — Ты же ни в чём не виновата.

Ах если бы совсем ни в чём.

— Я виновата в своей глупости. И да… мне противно от себя самой, — говорю шёпотом, чтобы слышала только тётя Катя. — Пусть… контакта не было, но руки Виталика касались меня, трогали. Я видела фото, от них слишком трудно отмыться. От ощущения гадливости не отмыться. Но я должна поставить последнюю точку.

Тётя Катя лишь молча вздыхает и обнимает меня. Я кладу голову ей на плечо, и всю дорогу до дома просто рыдаю. Как маленькая девочка, некрасиво и глупо, плачу, выливая из себя всю обиду и разочарование.

— Точно сама справишься? — спрашивает тётя Катя, когда машина останавливается у нашего с Ромой подъезда, а я, вытерев слёзы, толкаю дверцу.

— Да, спасибо. И за ключи тоже.

— Не за что, детка, не за что. Только помни, что ты не одна. Просто помни.

И я выхожу на улицу. Такси трогается с места, шурша шинами, увозя тётю Катю на дачу. Поднимаю голову и нахожу наши окна, а за тройным стеклопакетом — кромешная темнота. Значит, Ромы нет — он бы никогда не выключил все лампы. Сердце сжимается от боли, и я иду не к подъезду, нет. Я иду в ночной магазин, где покупаю пачку сигарет и зажигалку. Этой ночью мне можно всё, даже курить.