Глава 16

Настя

Голова кружилась, колени подгибались. Мне казалось, что я свалюсь к ногам Даниила от переизбытка чувств. Прикрыла глаза и послушно приоткрыла губы, когда язык парня скользнул в мой рот. Коснулся самого кончика моего языка, вызывая сладостную дрожь во всём теле. В каждой клеточке. Казалось, что он коснулся каждого нерва. Самой души.

Проворный и жадный язык скользнул глубже, очертил нёбо, заставил застонать и зажмуриться. Я подняла руки и положила на шею Царицына, заскребла пальцами по коротким волоскам. Пальцы Даниила поглаживали мои скулы и щёки, даря полную любви ласку. Я привстала на носочки, вытянулась стрункой вдоль его тела. Льнула к парню, неумело и несмело отвечая на поцелуй. Языком проскальзывала между его губ. Сама прикасалась к его языку язычком. Чувствовала с восторгом и трепетом, как тело Даниила крупно дрожит.

Парень немного отстранился. Всосал мою нижнюю губу в рот и жадно прикусил. Я ахнула и застонала в его рот. Всхлипнула и до боли в пальцах вцепилась в его плечи, чтобы не упасть.

Моя тонкая паутинка крепла с каждым мигом. Всё ярче переливалась на солнце.

Губы Даниила заскользили по подбородку, линии челюсти и скуле. Коснулись поочерёдно прикрытых от наслаждения век. После чего Царицын приоткрытым ртом прижался к моему шраму. Нежно и осторожно. С ещё большей, трепетной лаской, чем на лестнице в первый день. Сейчас в простом прикосновении было ещё больше чувств, ещё больше нежности и ласки.

— Моя девочка, — потёрся носом о мою щёку, после чего вжался лбом в скулу. — Маленькая моя.

Я всхлипнула, подалась вперёд и уткнулась лбом в его плечо. По щекам снова заструились слёзы. Даниил обвил меня двумя руками, сжал и носом уткнулся в макушку.

— Ну чего ты? Опять плачешь из-за меня, — тихо и раскаянно. — Я уже не знаю, что говорить, чтобы до слёз тебя не довести. Малыш…

Даже сквозь шапку почувствовала, что Даня целует макушку.

Руками обвила его торс и зажмурилась, вздрагивая всем телом. В этот момент, именно в этот момент я простила его. Окончательно отпустила все обиды. И осознала, насколько сильно я люблю его. Настолько сильно, что даже страшно стало.

Любовь.

Это слово просто не подходило для описания моих чувств.

Я не обожала его. Не дышала им.

Я просто мечтала стать частью Даниила Царицына. Неотъемлемой частью, жизненно важным органом. Чтобы он жить без меня не мог. Дышать не мог. Существовать не мог.

Чтобы хоть на сотую долю испытывал всё то, что испытываю к нему я.

— Пойдём на остановку, — тихо попросила, сгорая от осознания его исключительности.

Умирая, заранее умирая от понимания, что если Царицын уедет, станет встречаться с другой, отдаст кому-то своё сердце, меня не станет.

Даня отстранился, взял меня за руку и увлёк в сторону автобусной остановки. Царицын был растерян. Мои слёзы вогнали его в ступор. На идеальном лице залегла хмурая складка.

Транспорт пришёл через минуту, где было всего одно свободное место у окна. Даниил занял сиденье и усадил меня к себе на колени. Я не противилась. Устала. Не видела смысла. Не хотела больше его отталкивать.

Я положила голову на плечо, уткнулась носом в кожу на шее и прикрыла глаза. Просто наслаждаясь близостью любимого человека. За которым скучала все эти годы. Тосковала безумно, хоть и не хотела сама себе в этом признаваться. Иногда, не отдавая себе отчёта в своих действиях, касалась открытого участка кожи губами.

До моей остановки ехали в полном молчании, которое ни капли не напрягало. Только робко прикасались друг к другу. Слова были не нужны. Язык тела порой говорит в десятки раз громче. Даниил перебирал мои пальцы, носом прижимался к виску и вдыхал мой запах.

Когда выходили из автобуса, я поймала заинтересованный взгляд пожилой женщины, на губах которой была улыбка. Мелькнула мысль, что она недоумевает, что Даниил во мне нашёл. Он красивый, очень красивый парень. А я… А я уродина.

— Сластёна, — в парке парень остановился и повернулся ко мне лицом, — я не умею красиво говорить. Вообще нормально говорить не умею. Не умею просить прощения. Мне вообще неловко языком ворочать, чтобы о чувствах своих говорить.

Сильные руки подхватили меня за талию и поставили на скамейку. Теперь наши с Даниилом лица были на одном уровне.

— Я знаю, что я мудак. Знаю прекрасно. Кретин ревнивый и неуверенный в себе. Для пацана вообще стыдно говорить какую-то милоту, — Царицын отвёл взгляд, — и озвучивать свои чувства. Сразу считается, что нюни развесил. Но я понимаю, что ты пережила… И сколько всего выслушала… И от меня, мудака последнего, в том числе… Насть, я не обещаю, что стану принцем на белом коне. Не обещаю, что не буду больше грубить. Не могу обещать, маленькая. Я когда тебя ревную, у меня крышу рвёт напрочь. Мозг отключается вместе с совестью. Насть… Я сдохнуть готов от понимания того, что обижал тебя. Что причинял боль, хотя обещал защищать… Не умею я красиво говорить, — взъерошил волосы и отошёл немного от меня. — Я понимаю, что ты не можешь мне доверять больше. Разучилась. Я слишком много лишнего говорил. Слишком обидел. Я прошу прощения, Настя, — теперь посмотрел прямо в глаза. На глубине карих глаз столько эмоций было, столько вины, что я задохнулась. — Прости меня, маленькая моя. За каждое поганое слово.

— Откуда у тебя шрам? — тихо спросила я, обхватив себя руками за плечи и трусливо отводя взгляд.

Я привыкла видеть Царицына самоуверенным, с насмешливой ухмылкой на губах. Сейчас он мне казался растерянным маленьким мальчишкой.

— Когда я приехал в Америку… В первый день… — парень запинался после каждого слова. — Я. Я подыхал без тебя, Настя. Ненавидел себя и свою трусость. За трусость. За то, что не успел нормально извиниться. За то, что не догнал тогда. За всё! — Даня сжал кулаки, опустил голову и часто задышал. Слова давались ему с огромным трудом. — Я разбил стакан для зубных щёток в порыве ярости. А потом… Не важно… — он покачал головой.

— Нет! Скажи мне! Что ты сделал? Ты это сам? — Даня нехотя и едва заметно кивнул. — Ты когда говорил мне в туалете, что желал походить на меня, — мой голос сорвался, — ты тогда не солгал?

— Нет.

— Зачем, Даня? Зачем? — я зажала рот ладонями.

— Я оттолкнул самого любимого человека в своей жизни, — глухо и очень тихо ответил Даниил. — Самого дорогого. На которого даже дышать боялся. Сказать что-то не то, чтобы не оттолкнуть. Боялся, боялся, а потом просто смёл… Я поступил как ублюдок… После всего, что ты пережила.

— Ты и половины не знаешь из того, что я пережила, — тихо сказала я, спрыгивая с лавочки и опускаясь на неё. — Даже половины…

Долго сидеть на холодной поверхности Царицын не позволил. Пересадил к себе на колени и холодным носом уткнулся в мою щёку.

— Так расскажи, маленькая. Расскажи мне.

— Все знали в классе, что шрамы на лице я получила от клыков бродячих собак. Но никто даже не догадывался, как на самом деле это произошло.

Впервые из моих глаз полились слёзы, когда я вспоминала это. Слёзы страха, горечи и ненависти. Будто я снова в парке оказалась и пыталась звать на помощь, пока звери приближались ко мне, скаля клыки.

— Мой отец погиб в горячей точке. Мать начала пить, чтобы заглушить боль. Чтобы не пить одной, она находила собутыльников. В большинстве случаев это были мужчины, которые после этого её драли. Да, — я горько ухмыльнулась, глотая слёзы и запрокидывая голову к серому небу, — я слишком рано узнала, откуда берутся дети. Во всех подробностях разглядела. Один из собутыльников подсадил мать на вещества. Моя мать была наркоманкой, Даниил. Четыре года я видела её в невменяемом состоянии. И сейчас даже не могу вспомнить её нормальной. Даже в моменты, когда она пыталась вернуться к нормальной жизни, она была нервной, злой и дёрганой. Мать забрала меня из школы и уснула на скамейке. В этом парке. Отсюда и шрамы на моём лице.

— Я не знал… — Царицын сидел ровно, будто палку проглотил. Даже руки, удерживающие меня на его коленях, казалось, окаменели.

— Как и не знал того, что мой старший брат, брат-близнец Антона, распространял наркотики, за что попал за решётку. Когда я призналась тебе в любви в актовом зале… — Царицын скрипнул зубами. — На тот момент прошла неделя после смерти моей матери. Я нашла её тело на полу кухни. Двенадцатилетняя девчонка нашла свою мёртвую мать. Знаешь, — я громко всхлипнула, — я ведь даже сказать никому не могла. Я знала, что если хоть кто-то в школе узнает, меня ещё сильнее начнут чморить. Мало того, что чудовище уродливое, так ещё и мать наркоманка, а брат зэк. А знаешь, что самое прекрасное, Даниил? Судьба будто решила, что я никогда не должна быть счастливой. Будто решила, что такой уродке, как мне, размножаться не нужно. Я не смогу иметь детей, — я хохотнула громко и истерично. — Никогда. Вероятность того, что я смогу забеременеть когда-нибудь, один процент. Мать один раз закрыла меня на балконе на весь вечер, а я застудила себе все придатки, потому что моё нижнее бельё было влажным. Я настолько сильно боялась, что она снова закроет меня в ванной комнате и отключит свет, что даже не вытерлась, когда выскочила после душа. Было светло. Но очень холодно.

Я замолчала, глотая слёзы и смотря пустым взглядом перед собой.

— Знаешь, я ненавижу её. Настолько сильно ненавижу, что самой даже страшно становится. Иногда я представляю, что она жива, а я её избиваю. Причиняю ей столько боли, сколько причинила она мне. Да, я знаю. Я не только внешне уродлива. Я уродлива и душой. И я просто представить не могу, что меня кто-то сможет полюбить. Лицом не вышла, детей никогда не рожу. Кому я нужна?

Я попыталась улыбнуться, но вышло паршиво. Точнее, совсем не вышло. Губы искривились, а я разрыдалась в голос. Громко и горько, завывая, точно щенок, которого пнули.

Царицын только рукой под шапку скользнул и волосы на моём затылке сжал, но ничего не говорил. Вжимал в себя, давая выплеснуть эту мерзкую, гниющую боль, которую я прятала. Я всегда заставляла себя быть сильной. Никогда не позволяла себе падать духом, даже рядом с самыми близкими людьми. Будто даже с их стороны ждала подвоха. Но я устала, так сильно устала быть сильной. Так устала делать вид, что всё хорошо. Я не была сильной. Не была.

Я хотела, чтобы меня любили. Любили и позволяли быть слабой. Чтобы за меня решали все вопросы. Чтобы на руках носили и защищали ото всех.

— Мне нужна, — очень тихо, в кожу на виске прошептал Даниил. — Больше, чем воздух.

Я зарыдала ещё горше. Меня трясло, я просто захлёбывалась слезами, дышать не могла, нос заложило. Но и остановиться не могла. Это было выше моих сил. Казалось, что все эти годы я держала себя в рамках, стягивала тело и эмоции тугим корсетом. И сейчас его сняла.

Когда я смогла успокоиться, глаза опухли, нос совсем не дышал, губы обветрились. Стесняясь собственной слабости, поправила шапку и шмыгнула носом. Неловко сползла с коленей Царицына и выпрямилась, смотря исключительно себе под ноги. Взглянуть на Даниила не могла физически. Мне было стыдно.

Он узнал всю правду.

И он непременно отвернётся от меня.

Даня поднялся с лавочки, засунул руки в карманы куртки. Больше он меня не касался. Я криво улыбнулась. Брезговал. Оно неудивительно.

С трудом сдерживая слёзы, пошла в сторону дома быстрым шагом. Царицын шёл следом. Я влетела в подъезд, захлопнув дверь перед носом Даниила. Не видела его лица. Только длинные ноги. Незачем ему в подъезд заходить. Сомневаюсь, что он горел желанием. После правды, которую узнал.

Поднялась домой, закрыла дверь, опустилась на коврик и вновь беззвучно заплакала. Таких уродливых людей, как я, не любят. Только жалеют.