Глава 17

Даниил

Настя захлопнула подъездную дверь перед самым носом. Выругался себе под нос и со всей силы саданул кулаком по кирпичной стене. Скривился тут же от боли. Кожа на костяшках пальцев треснула, кровь горячими каплями заструилась по руке. Слизнул, сделал пару шагов к лавочке и упал на неё без сил. Меня разрывало на части от эмоций.

Нет. Не так.

Меня корёжило, выворачивало. Казалось, что я сейчас выблюю все свои внутренности на землю. Выхаркну сердце на асфальт. Так херово не было даже тогда в Америке, когда только приехал. Когда с отчаянием понимал, что навсегда потерял связь с Настей. Что растоптал всё светлое, что было между нами парой фраз. Даже тогда так мне так сильно сдохнуть не хотелось, как сейчас. Тогда не осознавал всей своей вины.

Настя. Сластёна. Тёна.

Моя девочка.

С*ка. Сколько я её люблю? Сколько лет? Пять? Шесть? Одиннадцать? На этот вопрос ответить никогда не мог. Сколько себя помню, в грудине всегда это тёплое чувство плескалось. Всегда тянуло быть лучше рядом с ней. Чтобы заметила. Чтобы посмотрела с восхищением. Чтобы в голубых глазах красиво переливались золотистые крапинки, а на губах расцвела нежная улыбка.

Костерил себя последними словами за то, что снова ступил. За то, что нормально не отреагировал на слова Насти о её прошлом. Но с каждым произнесённым словом, мне становилось всё хуже. От понимания своей слепоты. Меня будто заморозили изнутри. Ледяными иглами разодрали все внутренности. Моя девочка, моя маленькая хрупкая малышка столько пережила. Столько! А я даже половины не знал. Я её не знал. Думал, что знаю каждую ресничку, каждую морщинку на её лице. Каждую родинку на худых руках. Думал, что знаю её. Её характер — мягкий и кроткий. Как и взгляд голубых, невероятных глаз. Дебил. Я последний идиот.

Ничего не знал о Насте. Ни-че-го. Даже не подозревал насколько она сильный духом человечек.

Мой светлый лучик солнышка. Моя малышка. Всегда после ссор с бабкой и с родителями шёл к ней. Знал, что стоит только в глаза голубые посмотреть, обо всём забуду. Золотистые крапинки стоит увидеть, все мрачные мысли из головы вылетят.

Никогда не замечал её шрамов на лице. Нет. Не так. Я замечал. И любил их в той же степени, что и девчонку. Никогда не считал их уродством. Изъяном внешности. Для меня её шрамы были неотъемлемой частью малышки. Как родинки, как золотистые волосинки под кромкой волос на шее. Трогательные завитки, которые мне до боли, до одури сильно хотелось касаться губами.

Но я никогда не имел достаточно смелости, чтобы признаться ей в этом. Простыми словами я всегда был трусом. Тот единственный раз, когда я осмелился сказать ей о своей симпатии пошёл крахом. После, когда Настя предложила мне дружбу, я не смог спорить.

Боялся.

Боялся, что он оттолкнёт. Просто пошлёт меня куда подальше. Ведь я не защитил. Не был достойным её. И она была бы права.

Поэтому я покорно дружил. Пытался дружит, пока вздрагивал от каждого случайного прикосновения. Когда в подростковом возрасте во снах видел малышку совсем в неприличных видениях. Когда просыпался на влажных простынях с её именем на губах и досадливо стонал, понимая, что то был лишь очередной сон. А потом краснел и глаза отводил, видя её сияющие глаза и понимая, что Настя даже не догадывается о моих грязных и порочных мыслях.

Слишком чистая. Слишком светлая. Слишком наивная.

Я все эти годы чувствовал себя мудаком. Нет. Я знал, что я мудак и конченый эгоист. Что из-за меня моя девчонка страдала. Что я боль намеренно причинил словами. Я готов был язык себе вырвать за каждое сказанное слово. Каждый палец переломать за крохотный след на нежной коже. Мудак. Какой же я мудак!

И сейчас осознание собственного мудачества навалилось тяжёлым грузом на плечи.

Схватился за голову, с силой потянул волосы на затылке. Боль не отрезвляла. Не унимала той, что драла душу и грудину.

— Ты кретин, Царицын. Кретин.

Перед глазами встало испуганное личико малышки при нашей первой встрече после разлуки. Её огромные голубые глаза, полные неверия и непонимания. Самое красивое, самое любимое лицо, по которому я тосковал все три года. Каждый грёбаный день. Пацаны не умеют любить? Пацаны не умеют страдать? Пацаны выбирают тем, что ниже пояса? Ни черта! Не было никого за эти годы. Не было.

Три года назад не мог противостоять спятившей бабке, решившей отослать меня в Америку к родителям. Она нашла подходящую мне партию. Дочь богатых родителей, мою ровесницу. А то, что я против был, никого не волновало. Ни капли.

— Я не поеду, — рычал, сжимая кулаки и смотря на бабку исподлобья.

Мечтая испепелить взглядом. Ненавидел её ещё сильнее в тот миг, чем обычно.

— Кто тебя спросит, щенок? — ухоженная рука чашку с блюдечка взяла, изящным и выверенным жестом ко рту поднесла. Ремень она никогда так аккуратно и нежно не держала. И рука у неё обманчиво лёгкая. — Поедешь, как миленький, сопляк. Даже не пытайся противиться. Ты всё равно поедешь и женишься на этой девочке.

— Мне пятнадцати нет! Иди ты к чёрту. Я никуда не поеду.

— Рот закрой. Познакомишься с девочкой, узнаешь за три года получше. Станете совершеннолетними, женитесь, — отхлебнула чай из фарфоровой чашки. — Кому ты здесь нужен, щенок? Родители тебя бросили на меня, даже не спросив. Я с тобой возилась все эти году, задницу подтирала. Я! Я тебя растила, сопляк, и мне решать, где ты будешь жить, с кем жить и как жить.

— Плевать. Я останусь здесь. С Настей, — поджал губы, смотря на бабку с яростью и ненавистью. Мечтая, чтобы она подавилась чаем.

— Вот в чём дело, — бабка поджала губы и звякнула чашкой, чуть не разбив. — Снова эта паршивая девчонка. Даниил, ты понимаешь, что с этой девочкой у вас ничего не выйдет? Она некрасива. Этот уродливый шрам. Она нам не подходит. К тому же, она бедна. С неё нечего брать.

— Закрой рот! — закричал, сметая с комода поднос с чайником.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Был настолько зол, что даже не почувствовал, как обожгло кипятком ноги и руки. Я испепелял бабку взглядом, мечтая просто удушить. Я её ненавидел и боялся с самого детства. Она многим брезговала, боялась руки замарать. Но никогда не брезговала поркой. За каждую четвёрку, потерянные ключи, испачканную одежду бабка лупила меня до фиолетовых следов от ремня. Заворачивала в одеяло, утыкала в него лицом, чтобы я громко не орал, и била. Позже я молчать научился, чем бесил её ещё сильнее.

— Ты смеешь мне перечить? — бабка поднялась из-за стола, отбросив салфетку.

Этот тяжёлый взгляд и поджатые губы вопили о крайней степени её ярости. Я знал, что следом последует избиение. Но новость о том, что меня заберут от моей Насти, придала сил и уверенности. И сметала прочь все страхи. Я был готов пойти против целого мира, лишь бы остаться рядом с девчонкой.

Я не стал ждать, когда бабка двинется ко мне. Выскочил из столовой, торопливо оделся, вытащил из сумки родственницы кошелёк и покинул дом.

Сразу же пошёл к многоэтажке Насти. В груди всё пекло от необходимости её увидеть. Просто услышать голос, чтобы успокоиться. Когда написал малышке, что жду её у подъезда, она ответила через минуту, что выйдет. Сразу же на душе стало легче. Спокойнее.

Пока ждал, в голову пришла гениальная, как мне тогда казалось мысль. Сбежать. Сбежать куда-нибудь с Настей. Она же говорила, что любит меня. Значит… Значит должна согласиться. Значит, она должна готова пойти со мной куда угодно.

Настя выпорхнула из подъезда. Красивая, раскрасневшаяся, нежная. У меня всё в груди сжалось. Какая невеста? Если я никого кроме малышки не вижу? Если только рядом с ней я чувствую себя человеком, а не брошенным родителями щенком? Если только рядом с Настей сердце колотится в разы быстрее?

Некоторое время мы просто гуляли по дворам, которые за годы нашей дружбы изучили досконально. Настя радовалась первому снегу, подставляла лицо снежинкам, а я с жадностью смотрел в её лицо и понимал, что умру без неё.

Я не мог никак осмелиться предложить Насте сбежать со мной. Открывал рот, набирал воздуха и осекался. Снова трусил. Боялся услышать отказ. От неё.

— Настя. Тёна. Бабка совсем с катушек слетела. Она мне невесту нашла в Америке. Отправляет к родителям, — когда начало смеркаться, всё же набрался смелости, чтобы заговорить.

— Что ж, — малышка слабо и натянуто улыбнулась, — поздравляю. Надеюсь, что твоя невеста будет красивой.

— Насть, — я шагнул вперёд, гонимый желанием обнять, прижать к себе, поцеловать, увидеть, что она не закрывается от меня, — давай сбежим. У меня деньги есть. Давай плюнем на всех и сбежим вдвоём. Только ты и я. Пожалуйста!

— Даня, ты чего? — голубые глазища распахнулись, смотря на меня с испугом. — Ты бредишь, Данечка. Куда бежать? Нам всего по четырнадцать! Мы несовершеннолетние.

— Ты не согласна?

— Нет. Конечно, нет, Данька. Куда мы поедем? Нас искать будут. Нас найдут. Нам потом видеться не дадут.

— Ясно, — криво ухмыльнулся, чувствуя, как боль раздирает все внутренности. Дурак. С чего решил, что она меня любит? Два года прошло уже. Это я люблю, а она просто дружит. — Значит, ты отказываешься?

— Да! Это глупо и неразумно, — Настя усмехнулась и повела плечом.

— Глупо и неразумно было с тобой общаться, — всплыл. Ярость и бессилие вскипели во мне. Отчаяние от того, что совсем скоро я улечу и не увижу Настю, застелили глаза красным туманом.

— Даня, что ты такое говоришь? Из-за отказа?

— Иди к чёрту! — голубые глаза, полные непонимания вызвали во мне неконтролируемое чувство ярости.

Я так любил её. Так сильно. И надеялся, верил, что Настя согласится. Поедет со мной. Сбежит. А она отказалась, как отказались от меня родители.

— Даня, прекрати! Не будь дураком! Включи голову! — Настя сжала кулачки и закричала, сверкая глазами.

— Проваливай, — я одёрнул руку, когда Настя схватила меня за локоть. — Проваливай, я сказал! Вали домой!

— Дань, прекрати. Мы же друзья. Ты говорил, что любишь!

— Уродка. Неужели ты думала, что я тебя мог полюбить? Ты в зеркало себя видела? Ты с этим шрамом уродливее чудовища! Не могу не вздрагивать, когда вижу тебя. Страшная. Замороженная рыба. Проваливай! Вали! Ненавижу тебя! Ненавижу, — орал в её лицо, чувствуя, как сердце разлетается на куски от холода в её глазах.

— Я тебя поняла, — тихо сказала Настя, отходя от меня на пару шагов.

— Насть, — растерянно, понимая, что наговорил. ЧТО НАТВОРИЛ! Шагнул к ней, снова трусливо отводя взгляд, чувствуя вину.

— Хватит. Не нужно, Даня. Я всё услышала. Пока. Прощай, Даниил.

Она развернулась и побежала в сторону своего дома. Я смотрел вслед девчонке и чувствовал, что окончательно сдох внутри. Не она меня бросила. Я её оттолкнул. Растоптал подло и низко.

Малолетний и тупой дебил. Ударил кулаком по лавочке. Даже пробирающая до печёнок боль не отрезвила. Как был идиотом, так и остался.

Совершенно случайно узнал, что малышка учится в классе дядь Димы. Бабка не общалась с младшим сыном, потому что тот не пошёл по стопам деда и выбрал неподходящую профессию. Учителя для моей бабки были низшим сословием. Она их за людей не считала. И когда Дима, поздний сын, пошёл учиться в педагогический, бабка отказалась от него. А я понимал, что дядька просто нашёл способ избавиться от своей матери и её деспотизма. Проще было разрубить все канаты, чем плясать под её дудку всю жизнь.

Только отец редко созванивался с младшим братом. Как-то Дима фотографии скинул с линейки первого сентября. А мой взгляд тут же выдернул из толпы мою малышку. Мою Настю, ставшую ещё красивее. Улыбающуюся несмело и робко. Три года не мог найти её в социальных сетях. Три года не знал, как с ней связаться. Как написать. Как попросить прощения. Как доказать, что жалею.

И долго, до боли в глазах с неверием смотрел на фотографии на экране. Приближал лицо Насти, разглядывал. Впитывал в себя.

Я долго не думал, попросил Диму помочь мне вернуться в Россию и зачислить в его класс. А дядька, не долго думая, согласился. Слишком хорошо понимал, что, несмотря на деньги, в которых я с детства купался, всё было не так радужно, как видели окружающие. Он сам сбежал от этого. И мне помочь решил.

Купил билеты, помог вернуться на Родину. Родители только через неделю заметили, что я уехал.

— Не трясись так, — Дима хлопнул меня рукой по плечу, заставив покачнуться от неожиданности.

Мы стояли у кабинета в кабинет физики. Только дверь отделяла меня от Насти.

— Посадишь меня с ней? — кинул взгляд на лицо дядьки. Поджилки тряслись.

— Не думаешь, что она может с кем-то встречаться? — Дима выгнул бровь и усмехнулся.

— Срать. Она моя.

Дима сощурился, сканируя меня взглядом. Потом тяжело вздохнул и почесал бровь.

— Даниил, только разборок мне в школе не устраивай. И на девушку сильно не дави. Не заставляй меня жалеть о том, что я тебе помогаю.

— В этот раз я постараюсь не облажаться, Дим. Очень постараюсь.

Дима кивнул и постучал в дверь. Дальше я уже ничего не соображал. И не видел. Ничего кроме худенькой спины обтянутой красным свитером. Я прошёл к последней парте, находящейся ближе к двери, и свалился на стул, так и не имея сил отвести взгляд от фигурки Насти.

В голове шумело, а грудину разрывало от эмоций. Я смотрел на профиль малышки и не мог поверить, что снова вижу её. Красивая. Настолько красивая, что глазам стало больно. Ещё красивее, чем помнил. Аккуратное ушко, длинные чёрные ресницы, пухлые губы, которые Настя нервно кусала. Я смотрел и подыхал. Подыхал от счастья. Она рядом. Только руку протяни и тепло почувствуешь.

Качнулся к ней, словно пьяный, и втянул с жадностью запах. Боги! Как она пахла. Непередаваемо.

Я. Вернулся. Домой.

Не три дня назад, когда самолёт приземлился в столице. Не два дня назад, когда из аэропорта Симферополя ехал в родной город на берегу моря. Не тогда, когда ступил в квартиру дядьки.

А в тот момент, когда наполнил лёгкие запахом своей девочки. Хотелось спросить, ждала ли она меня, скучала ли.

Но Настя сделала вид, что не узнала меня. Окатила таким ледяным взглядом, что я клопом себя почувствовал. Снова стал тем мальчишкой, которого она оставила в парке и сбежала. Тем мальчишкой, который в аэропорту её ждал, с надеждой взглядом впиваясь в лица отправляющих и провожающих. В аэропорту я окончательно понял, что всё испортил. В аэропорту, кажется, и сдох морально.

Когда Ломакина вылетела из кабинета, в голове слова дядьки прозвучали. Что если у неё действительно кто-то есть? Что если она давно забыла меня? Вычеркнула из своей жизни? Ведь мог найтись кто-то, кто нервы ей не мотал. Кто не подставлял её, пусть ненароком, перед одноклассниками. Тот, кто в состоянии её защитить.

Я как был идиотом, так и остался.

Ревнивым. И слишком сильно, до трясучки любящим Настю.

Это чувство ломало меня изнутри. Мои чувства к Насте росли вместе со мной. Ломались, как мой голос. Трансформировались во что-то большее. Я не видел её три года, но в своих фантазиях представлял, как она выросла. Как росла вместе со мной. В моих снах она стонала. Изгибалась и тонкими пальчиками за плечи цеплялась.

Я точно одержимый рванул следом за Настей из кабинета. Было наплевать на всё. Пока шёл по коридору, успел разозлиться. Извести себя чёрной, сжирающей ревностью.

Это я все три года сдыхал. Я не забывал. А она забыла, словно ничего не было.

Оскорбления сорвались с моих губ раньше, чем я подумал. Я вообще в тот момент не думал. Рядом с ней мыслительный процесс непозволительная роскошь.

Только желание. Только необходимость присвоить.

Как я поступил там, в туалете? Как последнее дерьмо. Даже оправдываться не пытался. Даже не надеялся, что Настя забудет. Я, как последнее чмо, надавил на самое больное.

Оправданий в этой ситуации быть не может. Я приревновал, я, как истеричная баба, пошёл на поводу у своих эмоций. Я понимал, что простить меня будет сложно. Так же, как понимал, что должен сделать всё, чтобы моя девочка чувствовала себя красивой. Чтобы поняла, что я люблю каждую клеточку её тела. Что я дышу ей.

Я просто затыкал себя, чтобы не сболтнуть лишнего. Прикосновениями и действиями пытался показать свои чувства. Значимость Насти для меня. Понял, что говорить красиво совсем не про меня.

Но я научусь. Ради Насти научусь.

Только бы не слышать, что она считает себя «уродиной».

Медленно выдохнул. Тряхнул головой и поднялся с лавочки. В этот момент, будто кто-то свыше помочь решил, открылась подъездная дверь. Поздоровался с мужиком с собакой, выходящим из подъезда, и вошёл. Взлетел по лестнице наверх. Застыл у двери в квартиру Насти. Что сказать? Как действовать.

Послал к чертям все сомнения. Слишком долго и много сомневался. Слишком многое потерял и наворотил. Нажал на звонок и стал ждать.