Глава 18

Настя

Открыла дверь, даже не глядя в глазок. Решила, что Михайлина услышала как я вернулась и пришла. Даже не пыталась скрыть слёзы. Знала, что жена Тоши всегда поддержит и успокоит. Но увидеть Даню никак не ожидала. Захлебнулась слезами и закашлялась, смотря во все глаза на решительного и собранного парня.

Царицын шагнул ко мне, обхватил меня левой рукой за талию и пронёс вглубь квартиры, захлопывая за собой дверь. Усадил на низкий пуфик и опустился передо мной на корточки. Взял мою ногу, положил к себе на колени, расстегнул молнию на ботинках, стащил обувь со стопы. Я от растерянности перестала плакать, только икнула несколько раз. Я искренне не понимала, что Царицын делает. Почему он вернулся.

Поджала пальчики смущённо, когда Даниил следом за ботинком снял носок. Увидела, как парень ласково улыбнулся, когда прислонил прохладную ладонь к моей стопе. Оставил ногу стоять на своём колене и потянулся к другой, чтобы повторить те же манипуляции. Осторожно и как-то задумчиво погладил каждый пальчик на ногах, после чего надел на ноги домашние тапочки. Которые сам когда-то мне и дарил. Они уже износились, но выбросить их я не могла. Слишком дорога была память о Данииле. Всякий раз, когда брала тапки, о Царицыне вспоминала.

Даня молча поднялся с корточек и снял с моей головы шапку. Заправил растрепавшиеся волосы за ушки, погладив мокрые от слёз щеки большими пальцами. Я растерянно смотрела в карие глаза, не имея сил на то, чтобы пошевелиться. В голове вяло крутились вопросы, но я даже не могла поймать их за хвост. Вместе со слезами из меня вышли и силы.

Даня расстегнул мою куртку, осторожно снял и повесил на крючок. Быстро разулся и снял верхнюю одежду с себя, так же аккуратно повесив на крючок. Краем сознания в очередной раз подметила, какой он аккуратный.

С лёгкостью, будто я совсем ничего не весила, Даниил подхватил меня на руки и понёс в ванную комнату, губами касаясь виска и шумно дыша. Усадил меня на край ванны, закатал на свитере рукава, включил воду в раковине и поочерёдно стал мыть руки. Капнул мыла, вспенил, промыл поочерёдно каждый палец, внутренние и внешние части ладошек. Он делал это так сосредоточенно и осторожно, что вызывал оторопь. Мне казалось, что я просто отупела. Смотрела на Даниила и никак понять не могла, что он делает. Зачем пришёл. Зачем так заботится.

А Даниил взгляда моего не замечал. Промокнул руки полотенцем и снова присел на корточки передо мной, чтобы заглядывать в моё красное лицо снизу вверх.

— Ты мне нужна, Настя Ломакина. Мне.

Попыталась глотнуть воздуха, которого резко перестало хватать, но вышел только рваный всхлип. Искривила губы в попытке сдержать рыдания. Не вышло. Разрыдалась пуще прежнего. Даниил выпрямился. Как ребёнка подхватил меня на руки и понёс в комнату. Уложил поверх покрывала на кровать. Из-за слёз не сразу увидела, что Царицын ушёл из комнаты. Когда села на кровати, плача ещё горче, решив, что парень снова оставил меня одну, Даня вернулся. Лёг на кровать рядом, перетянул меня на себя, устроил моё тельце на своём. Обвил руками, вжался носом в висок и тихо сказал:

— Поплачь, маленькая моя. Поплачь. Отпусти всё. Я буду рядом.

И я уткнулась лицом в его шею и плакала. Не сдерживая больше себя. Умирая от того, с каким трепетом и нежностью Даниил поглаживал мою голову. Как массировал затылок и проходился пальцами по шее. Он что-то тихо шептал, но я не могла разобрать ни единого слова из-за собственных громких всхлипов.

Когда я успокоилась немного и, всё ещё всхлипывая после истерики, вскинула лицо к Даниилу, парень улыбнулся до одури нежно и провёл пальцами по щеке, очертил губы и шепнул:

— Такая красивая.

— Врёшь, — я сморщилась и поспешила спрятать лицо подмышкой Царицына. Мне нравился его запах с ноткой цитруса. Роднее этого запаха не было ничего.

— Мне нет смысла лгать, маленькая моя. Я никого красивее тебя не видел.

— Дань, я знаю, что я некрасивая, — пробормотала, пару раз всхлипнув. — Особенно сейчас, после того, как рыдала. Глаза опухли, губы, как вареники.

Испуганно вскрикнула, когда резко оказалась на коленях Даниила, сидящей лицом к нему. Даня хмурился и смотрел исподлобья. Поднялся с кровати, одной ладонью придерживая меня за ягодицы. Только одной рукой он обхватывал всю мою пятую точку. Только сейчас осознала, насколько мелкая рядом с ним. И насколько вырос за эти три года Даниил. Ведь он уже почти мужчина.

Даниил вместе со мной вышел в коридор. Сел на пол. Я ещё сильнее нахмурилась, не понимая, что происходит. Но Даня не спешил ничего объяснять. Развернул меня к себе спиной, устроил между широко расставленных ног. Прижался широченной грудной клеткой к спине, положил подбородок на плечо, щекой прижался к щеке.

— Посмотри на меня, — велел.

Я прикусила губу и вскинула слезящиеся глаза на отражение Дани в большом зеркале. Попала в плен его жёсткого взгляда. По спине побежали мурашки.

— Кто сказал, что ты некрасивая?

— Все, — отвечать было сложно. Слишком больно было признавать.

— А теперь послушай меня, маленькая моя, — Даниил говорил медленно, будто подбирал каждое слово. — Я никого и никогда красивее тебя не видел. Тихо. Молчи. Дай мне сказать. Я жил здесь, на юге, где самые красивые и загорелые девушки живут. Я жил в Америке. Но всегда помнил только тебя…

Даня замолчал. Сглотнул. На миг прикрыл глаза. Каким-то шестым чувством поняла, что ему сложно говорить так открыто. Молчала, затаив дыхание. Сердце колотилось, ожидая новой порции тепла со стороны парня. Того тепла, что обволакивает и раны залечивает.

— Смотри на эти брови, маленькая, — указательным пальцем правой руки поочерёдно очертил дуги бровей. — Они идеальны. Носик, — палец несколько раз провёл по переносице, — аккуратный, ровный, маленький. Идеально смотрящийся на твоём лице. Губы… — тут он прерывисто выдохнул. — Пухлые, идеальные, влекущие. Малыш, — голос Дани хрипел, — если бы ты только знала, как сильно я всегда хотел их поцеловать. Как хочу сейчас поцеловать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Даниил кончиком языка лизнул щёку, пока его большой палец вновь и вновь обводил абрис моих губ. Я задрожала, чувствуя, как внизу живота концентрируется жар.

— Глаза. Настя… Голубые, как небо весной. Твои глаза становятся серыми, когда ты злишься. Зеленеют, когда плачешь. И сияют голубым светом, когда ты счастлива. На солнце, когда ты чуть щуришься, вокруг глаз лучики собираются. Мне кажется, что в твоих глазах небо спрятано.

Я не дышала. Просто не могла. Я слушала каждое слово, сказанное тихим голосом, и не могла поверить. Что это говорит Даниил. Мне. Обо мне.

— Даже твои шрамы, — теперь палец заскользил по щеке, заставив меня сжаться и нахмуриться, — они прекрасны, Настя.

— Ложь, — прохрипела я.

— Посмотри на меня, — он щекой прижался ближе, поднял мою безвольную руку и моими пальчиками провёл по шраму на своей щеке. — Уродливо?

— Нет, — шёпотом.

— Отталкивает?

— Нет.

— Вызывает брезгливость?

— Нет.

— Тогда почему твои шрамы должны отталкивать? Скажи мне, малыш? — потёрся носом о щёку. — Они часть тебя. Неотъемлемая часть тебя.

— Они уродливы!

— В чьих глазах? — тихо, но настойчиво, поймав пальцами подбородок и не позволив отвести взгляд. — В чьих глазах, Настя?

— В глазах людей! В моих глазах!

— А в моих глазах нет, — голос Даниила прозвучал жёстко. — И этого достаточно, Настя. В моих глазах ты самая красивая и желанная девушка. Моей любви к тебе хватит. Посмотри на себя, маленькая. Увидь не шрамы. Увидь свои губы, свой нос, овал лица, глаза. Увидь то, что вижу я.

Я хлопала глазами и смотрела в своё лицо. Отстранённо. Будто впервые видела незнакомку в зеркале. Она и вправду показалась красивой. Как моя мать. Идеальная внешность, которую даже шрамы не портили. Задохнулась вдруг. До моего сознания дошли слова Дани.

Моей любви к тебе хватит.

Я обернулась резко, встала на колени между ног Даниила. Увидела его удивлённое лицо до того, как прижалась ртом к его губам. Сначала парень не спешил отвечать. Было понятно, что Даня ошарашен моим внезапным порывом. Но прошло пятнадцать секунд, и рука парня нырнула в мои волосы, притягивая мою голову ещё ближе. Язык скользнул в рот, тут же вышибая все мысли. Даниил целовал страстно. Жадно приникал к губам, точно путник в пустыне к источнику воды.

Я пальцами зарывалась в короткие волосы на затылке Даниила, жмурила глаза и плыла на волнах удовольствия.

— Маленькая моя, — тяжело дыша, пробормотал Даниил, отстраняясь совсем немного, чтобы прижаться лбом к моему лобику, — даже не представляешь, сколько ты для меня значишь.

— Дань, не жалей меня, пожалуйста, — прошептала я.

— Настя, ты мудрая. Умная не по годам. Но иногда такую чушь говоришь.

— Я ненавижу жалость.

— А я и не жалею. Я люблю.

Мои глаза распахнулись так широко, что ресницы бровей коснулись. Да, Даня намекал, но не говорил напрямую. И услышанное… напугало.

— Ну, чего так испугалась? — считал все эмоции. — Люблю. Все эти годы любил.

А я трусливо спрятала лицо в изгибе между его плечом и шеей. Признаться в ответ было выше моих сил. Эти заветные три слова я даже Антону и Мишке почти никогда не говорила. В детстве это было легче. Казалось, что эти слова делали уязвимой и слабой.

Даниил обвил меня руками, прижал к себе так, что грудной клеткой я быстрый стук сердца чувствовала. Вжался носом в висок и стал часто дышать.

Впервые за всю жизнь мне стало настолько хорошо. Настолько спокойно. Впервые я почувствовала, что мне ничего не страшно. В объятиях этого парня я чувствовала себя в безопасности. Неприлично счастливой. Цельной. Полной.

И любимой.

Просто так. За то, что я есть. Такая, какая есть. С искалеченной душой и уродливыми шрамами.

И эта любовь заряжала меня. Заставляла любить себя. Видеть себя глазами Даниила.

— Ты мой, — еле-еле разлепив губы, шепнула я. Сама даже плохо расслышала, что сказала.

— Твой, маленькая. Давно.

У Дани всегда был слишком тонкий слух.

— Прости меня, Насть, — через пять минут блаженного молчания, заговорил Даня. — За всё прости. За все слова, которые говорил в начальной школе. Я был малолетним дебилом, который хотел круто выглядеть в глазах друзей. Это не оправдание. Но горькая правда.

— Я даже забыла об этом, — закрыв глаза, улыбнулась. Потёрлась носом о плечо.

— А я не забыл. Как никогда не забуду твой взгляд в актовом зале, — руки сжались сильнее. Казалось, что Даня боялся, что я сейчас уйду. Вскочу и убегу.

— Я знаю, что это был не ты. Верю, что ты не звал никого.

— Это был Петухов. Он услышал наш разговор, — я вжалась в Даню ещё теснее, жмуря глаза и вспоминая лицо одноклассника. Он всегда меня дразнил больше других.

— Дань, я простила тебя в тот момент, когда увидела на лавочке во дворе, — призналась шёпотом. — Когда Мишка тебя за уши таскала.

— Я её уже тогда обожать стал, — я дёрнулась. — Она защищала тебя, — пояснил торопливо.

— Она такая, — я не смогла скрыть нежной улыбки.

— Я всегда был трусом, этого не отнять. Ай, — от неожиданности и боли Даниил дрогнул, когда я ущипнула парня за руку.

— Лжец.

— Что? — нахмурился, когда я отодвинулась немного, чтобы ему в лицо смотреть.

— Ты врёшь. Наговариваешь на себя. Ты никогда не был трусом. Ты тогда пытался защитить. Я пересматривала видео на днях. Потом ты избил Петухова, я знаю. Классная сказала Михайлине. Ты пришёл сразу и признал вину. Не ушёл, когда Мишка за уши таскала. Ты ещё тогда мне сказал, что струсил. Трус никогда не признает, что он трус!

— Это не оправдание, — покачал головой.

— Это больше, чем оправдание для меня лично, Даня, — тихо, но твёрдо ответила я.

— Я унизил тебя перед отъездом, — выдавил из себя парень, но взгляда не отвёл. Он ждал моего вердикта, неосознанно и нервно сжимая руки на моей талии. Стискивая почти до боли. Только эта боль была приятной. Необходимой.

Я долго молчала, вглядываясь в его глаза. Видя в них смятение, боль, раскаяние. И любовь. Я была уверена, что не путаю. Такой взгляд я видела у Антона каждый день, когда он смотрел на Мишку.

— Ты сказал, что соврал мне несколько раз. Думаю, что тот разговор в парке был одним из тех моментов, когда ты солгал.

Даниил закрыл глаза, откинул голову, затылком ударившись о стену, и сглотнул тяжело. Видела, что он пытался подобрать слова. Но опередила:

— Нам пятнадцать лет тогда не исполнилось, Дань. Ты думаешь, я не понимаю, что ты всё тогда наговорил на эмоциях?

— Это не оправдание! Я парень, я обязан держать эмоции в кулаке.

— Ты говоришь мне любить себя, убеждаешь в том, что я красивая, но при этом сжираешь себя за то, что я уже давно простила? Так не пойдёт! Я простила! И ты отпусти. Все ошибаются.

— Я не могу себя простить за это, Настя. Я намеренно бил по самому больному. Частично моя вина в том, что ты не любишь себя.

— Виновата моя мать, доктор, который нормально не зашил раны, учителя, которые не останавливали травлю. Я не могу даже винить всех наших одноклассников, Дань. Это не они меня уродкой называли. Они повторяли то, что родители дома говорили. Только взрослый мог жалеть, а ребёнок пытался за счёт чужого дефекта выехать и выглядеть круче. Думаешь, я никогда и никого словами не обижала?

— Ты ищешь мне оправдания, — грустно и ласково улыбнулся Даниил, поднимая руку и осторожно касаясь пальцем щеки. — Ведь в этот понедельник мне уже было восемнадцать… Я далеко не ребёнок.

Я снова молчала некоторое время, обдумывая ответ. Смотрела в глаза Даниила, плыла от его близости и млела от каждого трепетного прикосновения.

Он сказал, что любит. И он открыто признал все ошибки. Извинился. И назвал себя трусом.

Разве он трус? Разве стал бы трусливый человек говорить о собственных ошибках? О том, что когда-то струсил или побоялся? Нет. Признаться в том, что порицается, это показатель обратного.

Я бы могла обижаться на Даниила за грубые слова, если бы сама никогда не обижала Мишку и Антона. Если бы сама в порыве злости не говорила грубости, за которые потом было дико стыдно.

— Прости за то, что сказал в туалете, — Даниил снова затылком о стену позади ударился, глаза зажмурив. — Я такой мудак. Я… — замолчал, нервно облизнул губы и тяжело сглотнул. — Я знаю, что это не оправдание… Но я приревновал.

— Что? — с неверием спросила я. — Меня? Приревновал?

— Снова не веришь мне, — покачал головой. — Тебя, Настя. Представил, что ты с другим… Глаза яростью застелило.

— Глупый, — я даже рассмеялась, пальцами скользнув на упрямый подбородок, — кому же я нужна такая?

— Мне, — рыкнул и сжал до боли. — Мне нужна, Настя!

Жадно впился в губы поцелуем, снова вышибая все мысли из головы. Заставляя дрожать и всхлипывать в его алчный рот.

Моя золотистая паутинка крепла с каждым мигом, всё ярче переливаясь на солнце. Он был моим солнцем. Он был моей каменной стеной, защищающей от порывов ветра и оберегающей от дождя.

Он был моим. А я его.

Всё просто.