Глава 26

Даяна Что чувствует сломанный человек, когда жизнь врага в его руках. Я мечтала утопить всё в их крови, но резанув по щеке, увидев первые капли поняла, что не смогу. Да. Я по-прежнему хочу их смерти, но не могу сделать это своими руками. Лар… Мой милый Лар… Он всё понимает. Забирает у меня нож и сам вершит правосудие. Смотрю на выплёскивающуюся из горла кровь, и ничего не ёкает. Вся человечность умерла на том бетонном полу. Я слышала его оправдания, мольбы, но в душе настолько черно, что не вняло жалости. Скорее всего, он чей-то сын, брат, муж, скорее всего, его будут искать, оплакивать, и даже это абсолютно не трогает. Он сделал свой выбор, придя работать к Ренату. Они все сделали его. Их не заставляли бить, насиловать и издеваться надо мной. Их не заставляли убивать моего ребёнка. Они сделали это сами. Сломали, убили, уничтожили. – Собаке собачья смерть, – бросаю, покидая место расправы. Именно это у меня на уме, звенит в пустоте навязчивой трелью. На улице вдыхаю свежий воздух, и в мозгу заваривается настоящее месиво из мыслей, кидающих меня в раздрай с самой собой. – Я люблю тебя, Лар, – цепляюсь за ориентир, за самое главное, что есть у меня. – Всегда помни об этом. Что бы с нами не случилось, я буду любить тебя. Всегда. – И я люблю тебя, птичка. Навсегда, – он берёт меня за руку и отпускает только когда садится за руль, перехватывая её, начав движение. Мы едем в клинику в полной тишине, не желая напрягать воздух. Откидываюсь на спинку, пытаясь успокоить взбунтовавшийся мир внутри. Негоже сейчас поддаваться эмоциям, не время. Только в палате я понимаю, что пропахла смертью. Брызги крови на руках и одежде нестерпимо режут по сознанию. Мы проходим в ванную и встаём под душ. Как давно мы не проводили так близко время. Как давно я не чувствовала его обнажённое тело, прижатое к спине. По рваным движениям и упирающемуся возбуждению понимаю его состояние. Понимаю, но не могу принять. Подступает тошнота от одной только мысли пустить мужчину в себя. Я не готова. Возможно позже, но не сейчас. Лар не требует от меня ничего, прижимает, проводит рукой по животу, касается рёбер под грудью, а мне необходимо проснуться, почувствовать себя снова живой. Сама не замечаю, как повернулась и опустилась на колени. Руки и губы всё делают на автомате, в сердце полный штиль, и ни одна клеточка не хочет жить. Довожу оральными ласками Лара до оргазма, принимая его семя в себя, прислушиваясь к отголоскам души, но она молчит, как будто её не осталось. Лар поднимает меня с коленей, оглаживает своими губами мои в надежде докопаться до чувств, разбудить хоть что-то. Утыкаюсь лицом в крепкую грудь, борясь с поднявшимся комом боли. Меня разрывает изнутри от обиды, ненависти, горя. Предательские слёзы прорвали черноту, заполняя собой пустоту, увлажняя покрывшееся коркой сердце. Не могу остановить этот поток, стремительно перерастающий в рыданья. Чувствую себя маленькой девочкой, брошенной, никому не нужной на этом свете, и только любимые руки удерживают от падения, только они могут меня воскресить. Муж несёт меня в кровать, укладывает себе на грудь, укутывает одеялом и долго гладит по спине и волосам, пока я не проваливаюсь в целительный сон. – Я не хочу, чтобы ты смотрела, как они умирают, – с самого утра давит Лар. – Я сам всё сделаю и отчитаюсь. – Хорошо, – отвечаю, подумав пару минут. – Я не буду смотреть. Буду оставаться в машине. Только пообещай, что Рената и Корнилова убьёшь на моих глазах. Я должна видеть страх на их лицах. Мой зверь должен насытиться их болью. – Обещаю, – нерешительно обнимает и притягивает к себе. – Можешь сама решить, как их убить. Вечером мы садимся в машину и снова едем в заброшенный коровник. Ледяной ветер бьёт в окно, завевая снежную крупу, тающую при соприкосновении с сырой землёй. Конец ноября, а снегом и не пахнет, как и зимой. Вокруг всё землисто-серое, погрязшее в липкой дымке, затянутое сплошными тяжёлыми облаками, не пропускающими солнечные лучи несколько недель. Такой же депресняк бьёт по окружающим, живущим по инерции и ожидающим либо обеление природы, либо яркости солнца. – Я скоро, – Лар гладит по руке, натягивая нашу связь. – Не выходи из машины. Киваю головой и остаюсь одна. Мурашки пробегают под одеждой, вызывая мерзлую дрожь. Ждать долго не приходится. Ларри возвращается минут через десять, тщетно стирая кровь с рук. Он ничего не говорит, садится за руль и трогается в дорогу. Мне и не надо разговоров. В последнее время мне нравится тишина. Тянусь рукой, кладя на его. – Не надо, птичка, – одёргивает. – Я весь в крови. – Мне всё равно, – наверное грубее, чем надо, но мне действительно всё равно. Подаюсь немного влево и тяну одёрнутую руку с руля. – Мне это нужно. Больше он не делает попыток отстраниться, захватывает мою ладонь в плен и выписывает узоры большим пальцем по тыльной стороне. Наверное, это и есть моё лекарство, возвращающее меня из пропасти. С каждой забранной жизнью ко мне возвращается частица души, слабая, беспомощная, ранимая. Это жестоко, бесчеловечно, но такова плата за новую жизнь. Я смываю с Ларри остатки крови, напенив губку, держащую в руках. Он пристально смотрит на меня, даря спокойствие и защиту. Сердце дёргает от его взгляда, вселяя надежду на нормальное будущее. Все слова остаются внутри, за них говорят глаза. Мои благодарят за то, что он со мной, его за то, что позволяю быть рядом. Мы маленькими шагами преодолеваем наш разрыв, и я рада, что Лар не торопит меня. Так происходит на протяжении двенадцати дней, пока не наступает очередь Рената. Он нервничал последнюю неделю, пытался спрятаться. Не получилось. Его отловили при выезде из города два дня назад и продержали связанным в подвале в ожидании своей очереди. Я спускаюсь в сырое, затхлое помещение, и ноги не слушаются, выбивая дрожь. Цепляюсь за Ларри, ища в глазах поддержку и получаю её. – Может, останешься наверху? – проводит пальцами по щеке. – Я могу всё сделать сам. – Нет, – мотаю головой для большего утверждения. – Я должна увидеть, почувствовать. Измученная ожиданием своей участи тварь сидит на коленях, привязанный к столбу. На шее массивный ошейник с металлической цепью, идущей куда-то в темноту. Тусклая лампочка под потолком не скрывает лица, забитого страхом. Его выворачивает от неверия и ужаса, когда я останавливаюсь в кругу жёлтого света. – Нет! Не может быть! Ты мертва! Ты должна была сдохнуть! – кричит, гремя цепью и пытаясь вывернуться от столба. – Как видишь, вернулась с того света, – шиплю в лицо, впитывая, как вампир, его эмоции. – Вернулась, чтобы забрать вас всех. Чтобы вы больше никого не сломали. Громкий смех с нотками сумасшествия, похожий на крик шакала, разносится, врезаясь в стены. Запах аммиака режет нос, мешая сконцентрироваться на его каркающих словах. Какие-то пошлые отрывки, предназначенные для моего унижения, доносятся из перекошенного рта. Кулак Лара затыкает словарный понос. Он смотрит на меня в ожидании кивка, позволяющего убить, и я киваю, не отрывая взгляда от ножа, прорезающего грудную клетку и останавливающего работу сердца. Медленное затухание жизни вызывает только лёгкую тошноту, а может, её вызывает запах испражнений, которые никто не смоет ледяной водой, как смывали с меня, прежде чем снова начать насиловать по нескончаемому кругу. Поднимаюсь по лестнице, прощаясь с этим уродливым миром. Осталось чуть-чуть, и можно строить по кирпичику новую жизнь.