Глава 25

Ларри Немею от страха, когда Даяна спрашивает о ребёнке. Я уже общался с врачами по этому вопросу, и все говорили одно и то же. Слишком мало шансов, скорее всего – нет. Каждый день я ждал поднятия этой темы, и каждую ночь облегчённо выдыхал, не услышав грёбанного вопроса. И вот, дождался. Наталья оказалась милосерднее остальных врачей, дала надежду, боясь сломать птичку ещё сильнее. Хотя сильнее больше некуда. Это с виду она, как сталь, но внутри вся поломана, изорвана, уничтожена. Вглядываюсь в неё и не нахожу прошлую Даю. Она стала жёстче, безразличнее к окружающим, вытравила любовь и нежные чувства. Улыбка больше не касается её губ, вместо блеска в глазах холодная тоска. Моя маленькая птичка не спешит возвращаться ко мне. Бо́льшее время молчит, уйдя в себя. Сложно пережить то, что пережила она, невозможно остаться собой после такого. Я её понимаю. Понимаю и жду. Пока идёт осмотр и консультация, пересматриваю список ублюдков, насиловавших мою жену. Их тринадцать, чёртова дюжина. На Корнилова работают в большинстве одни отморозки, но группировка Рената относится к самым конченым. Поражаюсь, как ещё земля не разверзлась под ними. Решаю пойти с конца, отлавливая по одной твари в день. За помощью обратился к Лорду, держащему пару районов города. Он долго идёт в отказ, но за ним должок, оставленный в начале двухтысячных. Так получилось, что именно мне он оказался обязан жизнью, а такие долги принято возвращать. – Лорд, здорова, – набираю ему. – Скинул список. По одному каждый день. – Ты уверен, Лар? – делает слабую попытку спрыгнуть. – Корнил не тот человек, с которым прокатывают игрушки. – Корнил подписал себе приговор, когда сломал мою жену, – рычу в трубку. – Ладно. Не кипятись, – сбавляет обороты. – В каком виде предпочитаешь товар? – В живом. В трезвом уме и не накаченной памяти. – Хорошо. Завтра жди курьера, – обрывает звонок, а я решаю, каким способом умертвить тварь. Даяна возвращается от Натальи, а я снова не могу прочесть, о чём она думает. Закрытое, ледяное лицо, отсутствие эмоций, безразличный взгляд. Она ложится на кровать, сворачиваясь в позу эмбриона, а я не знаю, как к ней подступиться, как её растормошить. Не нахожу ничего лучше, чем лечь к ней и прижать спиной к своей груди. Она не шевелится и не расслабляется, так и замерла натянутой, как тетива. Так и лежим, дыша каждый о своём, пока тихое сопение не показывает, что она заснула. Только в этот момент её спина расслабляется, на лицо наползают тени страдания, и моя птичка возвращается ко мне. Сломанная, подбитая, но не скрывающая чувства. Просыпаюсь ночью от стонов, переходящих в крик. Дая покрыта испариной, мечется в моих руках, что-то судорожно шепчет и шипит. Прижимаю к себе сильнее, перехватывая руки, пытающиеся содрать с меня кожу, заламываю сверху ногой, вдавливая в матрас, не давая покалечить себя. – Тихо, малышка. Тихо, – шепчу, удерживаю взбесившееся тело. Она маленькая, худенькая, но в кошмаре слишком сильна. – Дая. Это просто сон. Проснись. Не сразу, но она успокаивается, открывает глаза, и пару минут я наблюдаю растерянность и страх в них. Но Дая приходит в себя, и взгляд затягивается безразличием, от которого в груди до боли сводит желудок. Мне страшно от мысли, что она никогда не вернётся ко мне, так и останется эмоциональным инвалидом, не умеющим жить. – Я хочу пить, – скрипит пересохшим горлом. Встаю, наливаю воду и молча отдаю стакан, боясь произнести малейший звук. Даяна чувствует мой страх, передёргивает плечами, съёживаясь в прочный узел, который пока мне не по зубам. Опустошив стакан, ставит его на тумбочку и переворачивается на бок лицом к моей предыдущей дислокации. – Ложись, Лар, – бубнит в подушку. – Согрей мою душу. Слабое движение ко мне, малюсенький шажок к нашему будущему. Ложусь, подтягивая на себя, и глажу по спине, шепча разные глупости, которые повисают в безразличии. Но я не пасую перед трудностями. Согрею, разбужу, вылечу душу, как вылечил тело. Верну, заставлю жить и любить, чего бы мне это не стоило. Она моя, и я сделаю всё, чтобы птичка об этом вспомнила. Курьер приезжает к обеду с координатами места доставки товара. Даяна на тренажёрах, и можно разделаться со всем самому, но я дал слово сделать всё при ней. Забираю её из зала и несу в машину. – Куда мы едем? – упирается в меня взглядом. – Мстить, – коротко отвечаю, не отрываясь от дороги. – Начнём с Ренатовских ублюдков. Она удовлетворённо откидывается на спинку сиденья, закрывая глаза, и не шевелится на протяжении всего пути. Место Лорд выбрал удачное. Достаточно удалённое от населённых пунктов, с большими возможностями по избавлению от трупа. Мразь, связанный, стоит на коленях, щурясь от включенного света. Совсем молодой, до двадцати пяти, а гнили на все сто лет. – Я ничего не делал ей! Я только стоял на страже! – кричит, увидев Даю, которую давно похоронили и забыли. – Клянусь! Я пальцем её не тронул! – Не повезло тебе, ублюдок, – выплёвываю каждое слово. – Умрёшь за то, что стоял на страже и ничего не сделал, чтобы спасти женщину от насилия. Он плачет, умоляет пощадить, клянётся, что исчезнет, но крики отскакивают от требующего мести сердца. Даяна берёт нож и направляется к нему, не отрываясь от глаз, наполненных страхом. – Мне тоже было страшно, – её тон вымораживает внутренности. Кажется, что ничего живого в этом голосе не осталось. – Я тоже умоляла, плакала, унижалась. Меня не пощадили. Проводит ножом по его щеке, слегка надавливая, распарывая кожу. Рубиновые капли стекают по шее, впитываясь в ворот рубашки. Даяна замирает, проваливаясь в транс, скользя ненормальным взглядом за кровавым ручейком. Забираю у неё нож, отодвигаю в сторону и резким движение полощу по горлу, отправляя первую тварь в обитель дьявола. Он заваливается на бок, хрипя, зажимая связанными руками глотку, и затихает, уставившись стеклянными глазами в стену. – Собаке собачья смерть, – бросает Дая напоследок и выходит из комнаты, пропитавшейся мочой и металлическим запахом. – Избавьтесь от трупа, – кидаю парням Лорда и спешу за своей женщиной. Она идёт с прямой спиной, гордым разворотом плеч и с долгожданным умиротворением на лице. – Я люблю тебя, Лар, – это не нежные слова, а констатация фактов. – Всегда помни об этом. Что бы с нами не случилось, я буду любить тебя. Всегда. Знаю, что это правда. Даяна никогда не врёт, как и я ей. Просто её любовь сейчас другая, замешанная на общей мести, связанная со мной крепче, чем нитями розовой нежности. – И я люблю тебя, птичка. Навсегда. Мы садимся в машину, молча возвращаемся в клинику и, взявшись за руки, возвращаемся в палату. Ничего не говоря, берём направление в душ. В кабину залезаем вместе, первый раз за такой длительный срок. Мы стоим под горячими струями воды и смываем с себя запах крови, вплотную прижавшись друг к другу. Тишина нас не напрягает, она достаточно объёмна для пустоты. Прохожусь рукой по её животу, поднимаясь выше, скользя под грудью, обходя коралловые соски. Блядь! Как же я хочу её. Сжать, вылизать, оставить отпечатки зубов, прорваться в плоть и никогда не вылезать. Сжимаю крепче, вдавливая попкой в пах, стискивая зубы от обжигающего касания. Дая напрягается, напоминая о трещине, затронувшей нас. Отпускаю руки, отстраняюсь, закрывая глаза, пряча безнадёжную боль. Она не уходит, развернувшись, стоит и смотрит на меня. Я чувствую колючий взгляд каждым миллиметром лица. Открываю глаза и встречаюсь с чернотой, засасывающей в густую безысходность. Птичка сползает на колени, обхватывает ладошкой член, отбрив взглядом мои попытки её поднять, и дотрагивается язычком до болезненно возбуждённой головки. Потоки электричества несут разряды от яиц в обе доли мозга, рассыпаясь звёздами из глаз. Меня трясёт от нахлынувшего жара, от влажного ротика, вбирающего ствол, от подрагивающих ручек, сжимающих мошонку. Еле сдерживаюсь от потребности схватить за волосы и податься бёдрами вперёд, вбиваясь поглубже, до горла, до сдавленного стона. Челюсть сводит от силы сжатия, когда сперма устремляется на выход. Пытаюсь отстраниться, но Дая впивается ногтями в ягодицы, принимая семя в себя, сглатывая и вылизывая член. В её глазах умиротворение, которое отсутствовало слишком долго. Целую в губы нежно, боясь спугнуть и оттолкнуть. Она прижимается ко мне, зарываясь лицом в грудь, и по подрагивающим плечам понимаю, что птичка плачет. – Поплачь, милая, – шепчу, гладя спину. – Освободись от темноты в душе. Тихие всхлипывания переходят в рыдания и нервные хватания руками. Держу её крепко, и нет никакого желания отпустить. Держу до тех пор, пока рёв не переходит в икоту, а тело не становится тряпичным. Несу в кровать, укутываю одеялом и ложусь рядом, не выпуская из рук. Не хочу обдумывать, что вызвало этот всплеск, но те маленькие шажки, проделанные ко мне, вселяют в сердце надежду, позволяя свободно дышать.