Глава 21

Больно бывает не только от боли.

Страшно бывает не только за совесть.

© Земфира «Маечки»

Забегая в подъезд, Шахина машинально ведет взглядом к посту консьержа.

— Доброе утро, Константин Михайлович! Денис уже дома?

— Денис Витальевич поднялся пару минут назад.

— Спасибо! — выпаливает с облегчением. Несмотря ни на что, Рагнарин держит свое слово. Одиннадцать часов, как и договаривалась до злополучного столкновения в ресторане. — Хорошего вам дня, Константин Михайлович!

— И вам всего хорошего, Яна.

В лифте у нее есть пара минут, чтобы перевести сорвавшееся дыхание и поправить одежду. Порывисто стягивает с себя пальто. Бездумно разглаживает тонкий кашемировый свитер и свободную шерстяную юбку длиной до колен. Не самый лучший ее наряд, но уж явно не он повлияет на исход этой встречи.

Перед дверью Рагнарина медлит.

Так вдруг страшно становится, поджилки трясутся.

Своим ключом открывать не решается. Впрочем, и постучать тоже духа не хватает. Поднося дрожащую ладонь к лицу, прячет в ней глаза. Шепчет какие-то сумбурные молитвы, давая обещание, в случае благоприятного исхода, ходить в мечеть не меньше трех раз в неделю.

Вытягивает руку, чтобы все-таки постучать в дверь. И замирает. Вновь прижимает дрожащие пальцы к губам.

— Я не могу… Не могу… Аллах-Аллах… Боже…

Сейчас в ней теплится какая-никакая надежда. После разговора с Рагнариным — она либо окончательно расправит крылья, либо, потеряв веру, умрет.

Страшно до ужаса.

Но и уйти, не поговорив с ним, Яна не может.

«Будь, что будет!»

«Господи, помоги…»

Когда она уже подносит кулак, чтобы постучать, дверь открывается.

— Долго еще тут стоять будешь? — интересуется Денис ровным ничего не выражающим тоном.

А у Яны дыхание перехватывает. В груди сходу боль усиливается. Глазам тотчас становится влажно и горячо.

— Привет, — выталкивает, делая попытки нормально вдохнуть, не привлекая к этому процессу внимания мужчины.

— Входи уже, — все, что бросает ей Рагнарин, уходя в квартиру.

Совершая медленный и глубокий вдох, Шахина решительно пробирается следом. Тихо прикрывает за собой дверь. Оставляя на комоде пальто и сумку, торопливо снимает обувь.

— Писем сегодня не было. Ты забирал? — кричит, выдыхая за раз весь скопленный воздух.

И жмурится, ожидая его реакцию на свою наглость.

Но он никак не отзывается на этот крючок. Когда Яна входит в гостиную, смотрит, конечно, как на ненормальную.

Первое, что врезается в сознание девушки — запах табака. Обводя взглядом знакомую обстановку, замечает на журнальном столике пепельницу и несколько окурков в ней. Одна недокуренная сигарета продолжает дымить.

«Что за…»

На образ идеального Дениса Рагнарина не накладывается ни одна вредная привычка. Но, кроме них двоих, в квартире никого нет. Консьерж отрапортовал, что поднялся хозяин незадолго до нее, значит, курил точно Рагнарин.

Почему? Зачем? Это она его так довела?

Сглатывая, Яна ощущает, как сумасшедшее волнение густыми волнами поднимается выше и выше, забивая горло до давящего першения и жжения в глазах. Тело знобит и тут же под напором его тяжелого взгляда бросает в жар.

Нервно натягивая рукава свитера на кисти, ответно смотрит на Дениса затравленно. Выкатив глаза, словно испуганный зверек. Взглядом пытается передать всю силу своего раскаяния.

Ей так отчаянно хочется броситься ему в объятия. Умолять, чтобы обнял, защитил, утешил, сказал, что все наладится.

Но у Яны, конечно же, нет на это никакого права. Больше нет.

— Ну и? Когда ты собиралась мне рассказать?

Один его голос, жесткий и незнакомый, пугает и глубоко ранит ее.

— Раг… — сипит, отчаянно пытаясь найти слова, которые способны оправдать ложь.

Сердце безумно ухает в груди. Сознание заполняют бесполезные мысли.

«Ты же стал моим первым мужчиной…»

«Тебе я открылась душой и телом, тебе доверяла…»

«Я люблю тебя…»

«Я люблю тебя больше жизни!»

— Собиралась, Яна?

Видит, как ее красивые розовые губы искажает непонятная нервная эмоция, отдаленно напоминающая улыбку, и на мгновение плывет от своих собственных эмоций. От силы внутренних ощущений шатает внешние железные доспехи. Прицельно рубит уязвимые органы дробью. Опаляет кожу.

Он пытается взять все это под контроль. Но, вот парадокс, не получается обуздать собственное тело. Оказывается, больно бывает не только от физической боли. Дожил до двадцати восьми, чтобы это узнать.

Рагнарин привык быть центром управления. От принятых им решений исходят обширные ветки последствий. Он — ядро. Руководящая сила. С Янкой ведь все так же случилось. Он был центром ее вселенной. Казалось, с момента их первой встречи даже ее сердце билось исключительно для него. Вчера понял, что только казалось.

— Говори уже. Отвечай, — голос уверенно и спокойно разрезает тишину, не выдавая того, что внутри него рвутся все струны.

На миг прикрывая веки, девушка шумно переводит дыхание.

Открывая, не смотрит ему в лицо, направляя взгляд в сторону. Рассеянно взбивает пышные волнистые волосы. Хватая пальцами ворот свитера, судорожно оттягивает — это неосознанное движение Денис подмечал у нее и раньше. Так делает Шахина, когда сильно нервничает.

— Я не могла тебе сказать. Не могла! Ты бы не стал меня даже слушать.

Со звуками ее голоса Рагнарина накрывает новой огненной волной противоречивых и очень сильных эмоций.

— Я говорил не делать за меня выводы?

— Говорил.

— И?

— Не получилось.

Качая головой, он едко усмехается.

— Янка…

Этот его выдох, отдаленно напоминающий то, что между ними было раньше, придает ей сил и смелости.

— Прости меня, Денис. Пожалуйста, прости, — горячо шепчет, глядя ему в глаза, но не решаясь сдвинуться с места, чтобы приблизиться.

Его лицо каменеет. Стираются какие-либо эмоции. Он вроде остается уравновешенным, но на самом деле его лицо не выражает никаких чувств. Даже спокойствия там в действительности нет. Ничего нет.

— За что мне прощать тебя, Яна? Зачем ты снова извиняешься? Это твоя жизнь. И твой сознательный выбор. Извинения не перекрывают поступков. Запомни уже это, наконец.

Паника внутри Шахиной разрастается. Ей словно дают отсечку времени, в которую она должна вложиться. Звучит гонг, и она начинает, переходя в отчаянную атаку.

— Нет, не мой. Это не мой чертов выбор! Даже на расстоянии в две тысячи километров я постоянно, круглые сутки ощущала колоссальное давление со стороны семьи. Они звонили мне по времени! Они пытались контролировать каждый мой шаг! Этим контролем они вынуждали меня врать тебе, врать им… Врать самой себе! Потому что я верила, что, несмотря ни на что, все у нас получится. Что ты поймешь меня, если успеешь полюбить.

Когда губы девушки приоткрываются, выпуская обреченный болезненный выдох, по спине Рагнарина сбегает ледяной озноб.

— Как же ты собиралась все это распутывать, Яна? Подумай, хотя бы теперь. На что ты рассчитывала, а?

Громко сглатывая, она опускает взгляд в пол.

— Я собиралась за тебя замуж, — проговаривает едва слышным шепотом. — Думала, если ты предложишь, и мы поженимся, родители уже ничего не смогут сделать. Я… — вздыхает потерянно. — Я просто дура.

— Нет, не дура. Но крайне наивная.

Когда сознание распиливают новые болезненные мысли, к горлу девушки подступает тошнота.

«Что это значит?»

«Он никогда не собирался на мне жениться?»

Стыд затапливает.

Кажется, шелохнись она чуть резче, качни только воздух, щеки попросту загорятся, настолько раскаляется кожа.

— Такие дела не решаются подобным путем, Яна.

Она кивает, все так же не поднимая взгляда. Просто смиряется с действительностью. По крайней мере, пытается.

— Я понимаю.

— Что ты понимаешь?

— Что абсолютно все сделала неправильно.

— Тогда не стоит нам затягивать этот разговор. Тебя, вероятно, уже ждут дома.

Вскидывая на Рагнарина горящие глаза, выпаливает быстрее, чем способна осмыслить сказанное:

— Значит, это конец? Все?

От этого вопроса и его тело напрягается. Каменеет, превращаясь в ледяную глыбу. Нутро рвет бульдожьим хрипом. Нетрудно понять смысл этого натужного рева. Ему больно.

— Взгляни на ситуацию с моей стороны, Яна. Я думал, ты настоящая. А ты врала. И то, что на обе стороны — только отягощает. Пытаясь усидеть на двух стульях одновременно, ты играла для всех разные роли. Где ты настоящая, Янка? Где? Нет тебя.

Отводит взгляд. Не мигая, смотрит в окно, давая себе время успокоиться. На улице второй день щедро сеет снег. Наметает сугробы, скрадывая мрачную городскую серость.

Руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Глаза расширяются, в попытках зафиксировать способность визуального восприятия. Зубы яростно впиваются во внутреннюю слизистую губ. Ноздри жестко раздуваются, втягивая кислород, которого, по какой-то долбаной причине, становится катастрофически мало.

Его, вероятно, сжигает безнадежное и дикое чувство, выпускать которое он теперь не имеет права.

— С тобой я была настоящей! Об Йигите даже не думала. Пойми, пожалуйста… Поверь. Я была настоящей! Жила только нашими моментами. От встречи до встречи… Только ты был для меня важен.

— Если бы это было так, Яна, ты бы сделала выбор в мою пользу. Ты бы прислушалась ко мне, как к человеку. Ты бы мне все рассказала. И мы бы вместе нашли решение.

А теперь он должен от нее избавиться. Вычеркнуть. Вырезать. Вытравить. Убрать в подсознание все воспоминания, все мелочи, которые хоть как-то с ней связаны и могут спровоцировать колебания, пошатнуть его стойкость. А они, как назло, именно сейчас яркими пятнами мельтешат перед глазами, забивая грудь беспощадными эмоциями.

Двигаясь по инерции, берет со столика сигареты и зажигалку. Дергает на себя стеклянную дверь и выходит на лоджию. Сжимая губы, вдыхает через нос острый, обжигающий колючим морозом горло воздух.

Янка выбегает следом. Хватает за руку, а Рагнарина отбрасывает назад, словно кто-то впечатывает ему в грудь кулак.

Тело сбоит, теряя равновесие. Подожженная сигарета выпадает из рук и летит на пол.

— Денис… Пожалуйста, послушай же ты меня… Пожалуйста, пойми…

Даже ее голос вспаривает грудину, словно острое лезвие.

Пространство начинает раскачиваться и вращаться. Перед глазами все плывет.

Сжимая челюсти, знает, что выглядит холодным и непреступным. Северным, мать вашу. Но внутри-то горит. Выжигает болью. Особенно, когда она прикасается. Смотрит в глаза с неприкрытой мольбой.

Солью на раны осыпаются воспоминания вчерашнего дня. Сначала он испытал легкое удивления, встретившись в торговом центре с улыбающейся и вполне себе цветущей Мариной Савелян. В то время как по Янкиной версии она должна была в дерьмо исстрадаться. Да, в обществе люди носят маски, но глазами не обманешь. В Маринкиных не было ни грамма тоски и скрытой грусти. Она сама его втянула в разговор. Много шутила и, в конце концов, переключилась на главную тему. Рассказала о родне, которая прилетела к ним из Турции — матери, тетке и… Янкином жених.

Его Янки. Его солнечной девочки. Искренней и простодушной. Неспособной на фальшь и притворство.

Впустил ее в себя, а она там все разбомбила.

Раньше слышал метафорическое словосочетание «разбитое сердце». У него после Янки раздроблены и смешаны с кровавым месивом кости.

Как увидел ее вчера с этим турком, ее руку в его ладони, Земля вертеться перестала.

— Пожалуйста, Денис… Пожалуйста… Прости…

Неосознанно трет ладонью глаза, потому что жжет их. Сука, палит нещадно.

Не находит для Шахиной ни единого слова. И ее слушать больше нет желания. Не может ни видеть ее, ни слышать пленивший его когда-то своей глубинной голос.

Медленно развернувшись, Рагнарин заходит обратно в квартиру. Янка несется следом. Какой-то толчок дает ему команду обернуться, поймать ее отчаянно несущееся тело руками. Остановить на расстоянии от себя. Чтобы не приближалась. Не касалась.

— Стой.

Но стоять Янка не желает. Ее разрывает эмоциями.

— Ты же мне ничего не обещал, — выдыхает она, опаляя Рагнарина лихорадочным блеском своих ярких и бездонных голубых глаз. — А я… Я, должно быть, все-таки плохо понимаю вашу культуру.

— В нашей культуре, так же как и в вашей, наличие жениха много значит, — жестко высекает он.

— Но люблю я тебя, Денис. А ты… — несмело пробирается в самую душу. — Ты меня любишь? Скажи, Денис? Пожалуйста, скажи, иначе я умру…

Есть вещи, которые необязательно озвучивать. Их чувствуешь. Разве поступки не красноречивее слов? Он подпустил ее так близко, как никого прежде. Он все делал для нее. Каждый свой день планировал, учитывая ее интересы.

— Сама подумай, — тихо произносит он, глядя ей в глаза.

Она понимает, конечно. И начинает плакать.

— Прости, пожалуйста… Прости…

— Не плачь, Янка. Не плачь. Выдохни. И успокойся. Ни к чему все эти разговоры теперь. Выбор сделан, — после этих его сухих слов образовавшаяся тишина буквально оглушает.

Ее большие голубые глаза распахиваются шире и смотрят с таким ужасом, словно у него выросла еще одна голова.

А он спокоен. Внешне, конечно.

Внутри — разрыв по аортам. В тонкие нитки их. Кровь в голове шумит так, что плохо разбирает звуки извне.

— Я вызову тебе такси.

— Мне уйти? — спрашивает и отчаянно мотает головой, словно гоня из головы эту мысль.

Но Рагнарин с холодной яростью втрамбовывает ее обратно.

— Машина будет через пятнадцать минут. Можешь пока собрать вещи. Там, на втором этаже что-то осталось. И в ванной.

Поникая, Янка затыкает ладонью рот. Тяжело дыша, делает несколько шагов назад, не отрывая глаз от расплывающегося силуэта мужчины. Захватывая воздух, словно астматик, сминает второй пятерней ворот свитера.

В центре ее сердца обнаруживаются застрявшие с вчерашнего дня осколки. И когда безжалостный кулак реальности затискивает чувствительную мышцу пальцами, ее пропускает через них — сразу в фарш.

— Я не буду ничего забирать. Можешь выбросить.

— Как скажешь.

Утирая слезы, возвращает себе способность видеть. Собирается с силами, словно перед последним боем.

— Только не прощайся, — прижимая к груди дрожащие ладони, изображает на языке жестов то, что Рагнарин понимает без каких-либо знаний техники. — Ничего больше не говори, пожалуйста.

Он не говорит.

Даже если бы хотел, уже не может.

* * *

Дома, как назло, в гостях оказываются Йигит с матерью.

— Ой, ну, наконец-то, — выпаливает родственница, встречая Яну ехидной улыбочкой. — А что это мы такие кислые? Никак провалила свой экзамен наша принцесса?

— Я плохо себя чувствую, тетя Барчин.

— С чего бы это? Молодая, здоровая девка. Ишь… нахваталась московских манер, — размахивает руками. — Ты давай, не придуривайся. Если что, обед мы с Натальей и без тебя приготовили. Помогать не нужно.

Девушка на ее критические замечания совсем не реагирует. Потому как не трогает душу. Не задевает. Сейчас, вероятно, ничего не способно задеть.

— Иди, лучше, посиди с Йигитом, пока мы на стол накроем. А то совсем заскучал парень. Называется, приехал к невесте. А она разгуливает непонятно где.

— У меня был экзамен.

— Ой, да иди уже. Рассказываешь мне…

Послушно проходит в гостиную.

К счастью, Доган общается с кем-то по работе, и развлекать его Яне не требуется. Она тихо садится на край дивана и машинально слушает диалог, который мужчины ведут через Скайп, пока их «уединение» не нарушает Марина.

— Привет, систер. Ну, как экзамен? А то я тетю Барчин не поняла… — поймав недовольный взгляд Йигита, понижает голос, чтобы не мешать. — Сдала или нет?

Доган подхватывает ноутбук и демонстративно выходит в другую комнату. И в это же мгновение в дверях возникла взволнованная мать девочек.

Всполошила гнусная родственница всех и вся.

— Сдала. На четверку.

— Супер! Поздравляю с первой звездочкой!

Марина целует Яну в щеку. А мать салютует с порога половником.

— Поздравляю, доченька!

— Спасибо.

— А почему ты такая потухшая? Замучили? Выдохлась с этой учебой? — не скрывая беспокойства, устраивается рядом сестра.

Проверяет ладонью лоб. Поправляет растрепанные волосы.

— Все нормально. Только голова очень разболелась.

— Ну, это мы поправим, — подключается мать. — Сейчас пообедаешь. Выпьешь чайку. Восполнишь энергию, так сказать.

Но за столом Шахиной, конечно же, легче не становится. Она в принципе удивляется тому, что у нее хватает сил находиться среди родни, не ощущая вкуса еды, упорно проталкивать ее внутрь себя, отвечать на навязчивые вопросы тети Барчин, не обращать внимания на пристальное внимание со стороны Йигита.

«Пошел ты…»

«Пошли вы оба…»

— Простите, — закончив обед, решительно поднимается из-за стола, не обращая внимания на осуждающие взгляды Доганов. — Могу я пойти к себе?

— Что за культура, девочка? Старшие еще не закончили.

— Мне, правда, нехорошо. Хочу полежать.

— Полежи, конечно, — поддерживает Яну мать. — Гулять с нами не пойдешь? Последний вечер…

— Нет. Извините. Приятного всем вечера.

Тетя Барчин еще что-то бурчит вслед, но она уже не слушает. Добравшись до спальни, плотно закрывает за собой дверь. Выдыхает с таким облегчением, словно сваливает с груди внушительный груз.

Не находит себе места. Мечется по периметру. Все еще не принимает ситуацию. Не хочет осознавать того, что сегодня произошло.

«Это не может быть конец…»

«Мы еще встретимся…»

«Он остынет…»

«Он еще позвонит…»

«Он остынет и поймет…»

«Сейчас ему просто больно…»

«Мне тоже больно…»

«После каникул все наладится…»

Но как жить эти две недели?

Вот бы иметь возможность перемотать, она бы с радостью отдала черту эти пятнадцать дней.

Как вынести эту боль? Как выстоять?

Заваливаясь на кровать, утыкается лицом в подушку и, выпуская все скопившиеся переживания, позволяет себе заплакать. Сотрясаясь всем телом, словно в лихорадке, горько оплакивает все, что у них с Рагнариным было.

Вспоминая лучшие моменты, буквально захлебывается слезами. Заходится до икоты.

«Невозможно, чтобы все так закончилось…»

«Невозможно…»

«Господи, я так сильно его люблю…»

«Никогда никого так больше не получится!»

Она ведь даже не подозревала, что можно испытывать такие сильные чувства. Без Дениса ей все безразлично теперь. Гнев отца, Йигит, тетя Барчин… Плевать на то, что она кого-то расстроит!

«Я же умру, если Йигит ко мне прикоснется…»

«Я умру без своего Северного…»

«Господи, я умру без него!»

Когда в спальне появляется Марина, сил у Яны уже ни на что нет. В том числе и на то, чтобы хорохориться и делать вид, что у нее все хорошо.

Зачем? Не смысла.

— Там все уже собираются. Тебе не стало лучше? Точно не пойдешь?

— Нет, — хрипит едва слышно в ответ. — Останусь дома.

— А что тебя беспокоит? Может, врача вызвать?

— Нет.

— Что болит, хоть скажи? — не унимается Марина.

— Душа у меня болит.

В спальне повисает первая напряженная пауза.

— Почему? Что случилось, Ян? Что не так с твоей душой? — садится сестра рядом на кровать.

Трогает ладонью лоб, щеку. Проводит пальцами под глазами.

— Яночка… Ты меня пугаешь. Почему у тебя болит душа?

— Просто, когда вместо сердца рана, это, видимо, нормально.

— А что с твоим сердцем, милая? — понижает Марина голос до шепота.

— Его просто больше нет.

— Что ты такое говоришь? Ну, вот что ты говоришь? Ну же… — в переживаниях, невольно злится Савелян. — Расскажи нормально, что случилось.

А Янке просто хочется поскорее снова остаться одной. Все равно уже, что подумает о ней старшая сестра, и что будет говорить.

Больнее ей уже не может быть.

— У нас с Рагнариным были отношения.

Вторая пауза.

— С Денисом? В каком смысле, отношения?

— В полном смысле. У нас было… Все у нас было. Все, что может быть между мужчиной и женщиной.

— Янка… — вздрагивая, отшатывается Марина. — О, Боже, — закрывает ладонями лицо.

Качает головой. Убирая руки, медленно переводит дыхание. Заметно успокаивается, но в глазах ее все еще отражаются шок и полнейшее замешательство.

— Милая моя, — укладываясь рядом, обнимает.

Гладит младшую сестру ладонью по спине.

— Милая…

Слов утешения не находит. Как она, зная дядю Мехмеда, может сказать Янке, что все будет хорошо? Не будет. И от этого Марину переполняют беспокойство и страх, которые она, конечно же, старается не выказывать.

— Милая моя… Я сдам билеты. Не полечу на Карибы. Как только будет возможность, вылечу в Турцию. Слышишь? Потерпишь? Я прилечу к тебе. И мы что-нибудь придумаем. Мы обязательно что-нибудь придумаем.

Яну же переполняют переживания другого рода. Их она и выплескивает, крепко прижимаясь к сестре:

— Он ведь не знал об Йигите. Я завралась по всем фронтам. И вчера Денис это понял. И… Он разочаровался во мне. Сказал, что я фальшивая. Не та, которой пыталась казаться. Ты же знаешь, какой он гордый? Знаешь… Он думает, что я не просто обманула. Считает, что я его предала.