Глава 3. Уроки подчинения

Первая неделя в особняке Берга тянулась, как патока на морозе. Медленно, густо, обволакивая меня странной смесью роскоши и тревоги. Я просыпалась в кровати, которая была размером с половину моей комнаты в общаге, на простынях, пахнущих лавандой и чем-то ещё — его запахом, который, казалось, пропитал весь дом. Сандал, лёд и едва уловимая горчинка.

Самого хозяина я видела редко. Утром он уезжал в свой фонд или на пары — всегда в идеальном костюме, с портфелем, собранный и холодный. За завтраком мы обменивались парой фраз, и каждая из них была похожа на дуэль. Он спрашивал, как мне спалось, но его глаза при этом скользили по моему телу с таким собственническим выражением, что я едва не давилась круассаном. Домработница, молчаливая женщина лет пятидесяти по имени Галина, подавала еду и исчезала, словно призрак.

Вечером Берг возвращался, но не спешил ко мне. Он запирался в кабинете, и оттуда доносился лишь приглушённый звук его голоса — он разговаривал по телефону на английском, французском, иногда на немецком. Я сидела в гостиной с учебниками, делая вид, что готовлюсь к госэкзаменам, а на самом деле прислушивалась к каждому шороху за дверью. Он не выходил до полуночи, а потом просто проходил мимо меня в свою спальню, бросая короткое «Спокойной ночи, Маслова». Ни прикосновения, ни намёка.

На шестой день я поняла, что схожу с ума.

Я стояла на кухне, пытаясь приготовить себе чай, когда он вошёл. Без стука, как всегда. В рубашке с закатанными рукавами, без галстука, верхняя пуговица расстёгнута. Волосы чуть растрёпаны — видимо, он только что провёл рукой по ним, и эта небрежность делала его ещё более опасным. Хищник в своей естественной среде обитания.

— Маслова, — произнёс он, останавливаясь в дверях. — Ты пялишься на чайник уже три минуты. Вода остынет.

Я вздрогнула и обернулась.

— Я не пялюсь. Я медитирую.

— На чайник? — его бровь приподнялась. — Оригинально. Расскажешь, что он тебе нашептал?

— Что вы — садист, профессор, — выпалила я и тут же прикусила язык.

Он усмехнулся. Медленно подошёл, остановился так близко, что я почувствовала тепло его тела. Моя спина упёрлась в столешницу.

— Садист? — повторил он, растягивая слово. — Ты даже не представляешь, насколько. Но я предпочитаю термин «педагог с творческим подходом».

Его рука легла на столешницу рядом с моим бедром. Он наклонился, и его дыхание коснулось моего виска.

— Кстати, о педагогике. Как продвигается твой диплом? Ты упоминала, что тема связана с поведенческими аспектами инвестиций.

Я сглотнула. Тема диплома была последним, о чём я могла думать в его присутствии.

— Никак, — призналась я. — У меня нет доступа к реальным данным. Теория — это хорошо, но без практической части работа будет слабой.

Он отстранился, и я чуть не застонала от потери его тепла. Его глаза блеснули — в них появилось то самое выражение, которое я уже научилась распознавать. Опасное. Игровое.

— У меня есть доступ к данным, — сказал он. — Закрытая статистика по инвестиционным решениям частных фондов за последние пять лет. Эксклюзив. Любой студент убил бы за такое.

— И вы мне их дадите? — спросила я, уже зная, что будет подвох.

— Дам, — он сделал паузу. — Но с условием.

— Каким?

— Ты будешь работать над дипломом здесь, в моём кабинете. Под моим руководством. Каждый вечер, с восьми до десяти. Я буду твоим научным консультантом.

Я фыркнула.

— У меня уже есть научный руководитель.

— Профессор Круглов? — Берг поморщился. — Он заснул на моей защите десять лет назад. Буквально. Храпел. Думаю, я справлюсь лучше.

Я хотела возразить, но в его предложении был смысл. Данные, которые он мог дать, действительно были бесценны. И потом… каждый вечер с ним. Два часа. Наедине.

— Хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Но если вы будете раздеваться во время консультаций, я пожалуюсь в деканат.

Он рассмеялся. Тем самым низким, заливистым смехом, от которого у меня подгибались колени.

— Обещаю, Маслова, раздеваться я буду только после того, как ты сдашь диплом на отлично. Считай это… мотивацией.

Первый вечер в его кабинете я запомнила навсегда.

Кабинет был огромным — с панорамным окном во всю стену, выходящим на сосновый бор. Стеллажи с книгами, кожаное кресло, массивный стол из тёмного дерева. На столе — два монитора, стопка бумаг и стакан с виски. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на меня, пока я устраивалась напротив со своим ноутбуком.

— Итак, — начал он. — Твоя тема: «Поведенческие аспекты принятия инвестиционных решений в условиях неопределённости». Звучит скучно. Что ты хочешь доказать?

Я замялась. На самом деле я выбрала эту тему только потому, что она казалась проходной.

— Что люди принимают иррациональные решения под влиянием эмоций, даже если у них есть все данные для рационального выбора, — протараторила я заученную фразу.

— Банально, — отрезал он. — Это знает любой первокурсник. Что нового ты привнесёшь?

Я почувствовала, как краснею. Он был прав, и от этого становилось обидно.

— Я… я думала проанализировать конкретные кейсы. Например, как страх потери влияет на выбор активов.

— Уже лучше. — Он подался вперёд, поставив локти на стол. — Но страх потери — это общее. Нужно копать глубже. Что движет конкретным человеком, когда он принимает решение? Не абстрактным инвестором, а живым. Например, что движет тобой, когда ты согласилась на эту сделку?

Я замерла. Он снова играл. Переводил академический разговор в личную плоскость.

— Страх, — честно ответила я. — Страх, что моё фото окажется в сети. Что меня выгонят из университета. Что я потеряю всё.

— Страх, — повторил он. — А теперь подумай: если бы у тебя был выбор между гарантированной потерей малого и вероятной потерей всего, что бы ты выбрала?

— Гарантированную потерю малого, — прошептала я. — Это же основы теории перспектив Канемана и Тверски.

— Именно. — Он откинулся назад, и на его губах заиграла довольная улыбка. — Ты предпочла гарантированное рабство у меня, чем риск публичного позора. Рационально. С точки зрения поведенческой экономики — абсолютно рационально.

Я почувствовала, как внутри закипает злость. Он выставлял меня лабораторной крысой, а мои чувства — предметом анализа.

— А что движет вами? — выпалила я. — Почему вы выбрали меня? Вы могли найти любую другую. Красивее, умнее. Моложе. Почему я?

Он замолчал. Впервые за всё время я увидела, как в его глазах мелькнуло что-то, похожее на неуверенность. Но лишь на миг.

— Потому что ты интересна, Маслова, — сказал он наконец. — Ты дрожишь, но не сдаёшься. Боишься, но дерзишь. Ты — противоречие. А я люблю противоречия.

Он встал, обошёл стол и остановился за моей спиной. Я почувствовала его руки на спинке моего стула. Его дыхание коснулось моей макушки.

— А теперь открой файл, который я тебе скинул, — произнёс он тихо. — И начнём работать. По-настоящему.

Следующие две недели превратились в пытку. Изысканную, изощрённую, доводящую до белого каления.

Каждый вечер с восьми до десяти мы сидели в его кабинете. Он действительно помогал — его замечания были острыми, точными, он указывал на слабые места, о которых я даже не думала. Мой диплом на глазах превращался из проходной работы в нечто серьёзное. Но параллельно с этим он играл со мной.

Он мог внезапно прервать обсуждение регрессионного анализа и спросить: «О чём ты думала сегодня утром, когда смотрела на меня за завтраком?» Я краснела, бормотала что-то невнятное, а он усмехался и возвращался к цифрам, словно ничего не произошло.

Он мог встать, подойти к окну и стоять там, залитый вечерним светом, так, что его силуэт прорисовывался сквозь тонкую ткань рубашки. Я сбивалась с мысли, начинала тараторить, а он, не оборачиваясь, говорил: «Помедленнее, Маслова. Ты опять глотаешь слова. Я не понимаю, что ты несёшь».

Однажды вечером, когда я особенно сильно запнулась на каком-то графике, он подошёл и встал за моей спиной. Его рука легла на мою, которая держала мышь.

— Давай покажу, — прошептал он мне в ухо.

Его пальцы, тёплые и сильные, накрыли мои и повели курсор по экрану, выделяя нужный диапазон данных. Я перестала дышать. Его грудь касалась моей спины. Запах сандала окутал меня. Он двигал моей рукой медленно, нарочито медленно, и каждый миллиметр этого движения отзывался электрическим разрядом где-то внизу живота.

— Вот здесь, — его голос вибрировал у самого моего уха, — видишь аномалию? Это точка, где инвестор принял иррациональное решение. Под влиянием эмоций. Как ты сейчас.

— Я… я не принимаю решений, — выдохнула я.

— Неправда. — Его губы коснулись мочки моего уха. Легко, почти невесомо. — Ты прямо сейчас решаешь: оттолкнуть меня или остаться. И ты остаёшься.

Он был прав. Я не двигалась. Не могла. Я хотела, чтобы это длилось вечно.

А потом он отстранился. Вернулся в своё кресло, взял стакан с виски и сказал обычным, деловым тоном:

— Продолжим. У нас ещё сорок минут.

Я ненавидела его в эти моменты. И хотела его. И он это знал.

На третьей неделе я начала замечать странности.

Сначала — мелочи. Он никогда не ел после семи вечера. Только пил виски или воду. Галина говорила, что у него «диета», но я видела, как он морщится, когда речь заходит о еде.

Потом — его режим. Он спал не больше пяти часов, но при этом каждое утро выглядел так, будто только что с обложки журнала. Однако пару раз, проходя мимо его спальни поздно ночью, я слышала, как он ворочается. Скрип кровати. Шаги. Снова скрип.

Однажды утром я спустилась на кухню раньше обычного и застала его там. Он стоял у окна, сжимая в руке стакан с водой, и смотрел в сад. Пиджак висел на спинке стула, рубашка была помята. Он не слышал моих шагов, и я успела заметить то, что он обычно прятал: усталость. Глубокую, въевшуюся в кости усталость, которую не скроешь никаким костюмом.

— Доброе утро, — сказала я.

Он обернулся мгновенно. Маска вернулась на место — холодная, насмешливая.

— Маслова. Ты рано. Не спалось?

— Как и вам, судя по всему.

— Я вообще мало сплю, — отрезал он. — Кофе?

— Сама сделаю.

Я подошла к кофемашине, чувствуя его взгляд на своей спине. Когда я обернулась с чашкой в руках, он уже сидел за столом, просматривая что-то в телефоне. Обычный. Собранный. Но я помнила ту секунду у окна. Секунду, когда он был настоящим.

Разгадка пришла случайно.

Был вечер пятницы. Он уехал на какую-то встречу, сказав, что вернётся поздно. Я сидела в его кабинете, доделывая очередную главу диплома. Принтер зажевал бумагу, и я полезла в ящик стола за запасной пачкой.

Ящик был заперт. Но ключ торчал в замке — видимо, он забыл его вынуть, когда уезжал в спешке.

Я знала, что это неправильно. Знала, что лезу в его личное пространство. Но любопытство, смешанное с тревогой, пересилило.

В ящике лежали папки с документами, флешки, визитницы. И белый конверт с логотипом «Клиника Скандинавия». Без адреса, без имени — только логотип и дата трёхмесячной давности.

Я вытащила конверт. Руки дрожали. Внутри — несколько листов, скреплённых степлером. Медицинские термины, графики, цифры. Я не понимала половины, но ключевые слова впивались в мозг, как иглы: «лейкоз», «ремиссия», «риск рецидива», «контрольная биопсия рекомендована».

Я опустилась на пол, прижимая бумаги к груди. В голове звенело. Лейкоз. У него был лейкоз. Тот шрам на боку — не просто шрам. Это был след от пересадки костного мозга. Он был болен. Тяжело, возможно, смертельно болен. А я ничего не знала. Он играл со мной, мучил, шантажировал, помогал с дипломом — и всё это время носил в себе бомбу замедленного действия.

Я не знаю, сколько просидела так. Час? Два? Звук открывающейся входной двери вырвал меня из оцепенения. Я судорожно запихнула бумаги обратно в конверт, конверт — в ящик, ящик заперла. Ключ оставила на столе. Черт, он был в замке!

Он вошёл в кабинет и замер на пороге. Его взгляд упал на меня — растрёпанную, бледную, с красными глазами, потом на — ключ .

— Ты рылась в моём столе, — произнёс он. Не вопрос. Утверждение.

— Я… принтер зажевал бумагу, я искала…

— Ложь.

Он закрыл дверь. Медленно подошёл к столу, взял ключ, повертел в пальцах.

— Что ты видела?

Я молчала, кусая губу. Он посмотрел на меня — и впервые в его глазах не было ни насмешки, ни холода. Только усталость. Бесконечная, глухая усталость.

— Что ты видела, Марина? — повторил он. И моё имя, произнесённое без «Маслова», прозвучало как приговор.

— Анализы, — прошептала я. — Клиника. Лейкоз.

Он кивнул. Опустился в кресло, откинулся, закрыл глаза.

— Давно? — спросила я.

— Десять лет. Ремиссия пять лет. Последние анализы показали… активность. Врачи рекомендуют профилактический курс.

— И ты молчал?!

Он открыл глаза. В них плескалась тьма.

— А что бы изменилось? Ты бы пожалела меня? Стала бы послушной? Или, наоборот, сбежала бы быстрее, чтобы не обременять себя умирающим?

— Ты не умираешь!

— Пока нет. — Он усмехнулся криво. — Но шансы есть всегда. Лейкоз — дама с характером. Может вернуться в любой момент.

Я встала, подошла к нему. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его взгляде читался вызов. Ну давай, скажи, что тебе жаль. Посочувствуй. Поплачь.

Я не стала.

— Ты — идиот, Даниил Берг, — сказала я твёрдо. — Ты думаешь, я осталась здесь только из-за шантажа? Из-за диплома? Из-за твоих игр?

— А из-за чего ещё?

— Из-за того, что ты — единственный человек, который видит меня. По-настоящему. Не серую мышку, не дочь алкоголички, не нищую студентку. Ты видишь меня. И я… я вижу тебя. Даже когда ты прячешься за своим цинизмом и властностью.

Он молчал. Смотрел на меня, не отрываясь. А потом схватил за руку и рванул на себя. Я упала ему на колени, и его губы впились в мои. Жадно, яростно, отчаянно. Он целовал меня так, словно это был последний поцелуй в его жизни. Его руки сжимали мои плечи, талию, зарывались в волосы.

— Ты невозможна, — выдохнул он, отрываясь. — Ты должна была испугаться. Убежать.

— Я не убегу, — прошептала я. — Даже не надейся.

— Тогда ты ещё большая дура, чем я думал.

— Возможно. Но это мой выбор.

Он смотрел на меня долго-долго. А потом его лицо смягчилось. Впервые за всё время он выглядел не как хищник, а как человек. Уставший, напуганный, но живой.

— Условия меняются, Маслова, — сказал он. — Теперь ты знаешь мой главный секрет. И если ты остаёшься, то остаёшься навсегда. Я не отпущу тебя. Ни через месяц, ни через год. Ты понимаешь?

Я кивнула.

Он поднял меня на руки и понёс в спальню.

Он сел на кровать, оказалась на его коленях, ноги все еще обвивали его спину. Он потянулся и поцеловал меня. Не нежно — жадно, требовательно, словно пытался впитать меня через губы. Его язык скользнул в мой рот, и я застонала, хватаясь за его плечи. Рубашка под моими пальцами была тёплой, влажной от напряжения, и я сжала ткань так, что костяшки побелели.

— Я хочу тебя, — выдохнул он, отрываясь. — Прямо сейчас. Я не могу больше ждать.

Он приподнял меня, как пушинку, удерживая рукой на весу. Снял ремень, брюки упали в ноги. Он приземлился обратно на край кровати.

Задрал подол моего сарафана, и прохладный воздух коснулся моих бёдер. Я ахнула, но не от холода — от того, как его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, вверх, к кружевной кромке трусиков.

— Ты дрожишь, — прошептал он, и его дыхание обожгло кожу.

— Это не страх.

Его пальцы отодвинули тонкую полоску кружева в сторону, и я почувствовала, как влажный воздух касается самой чувствительной части меня. Я была готова — уже давно, с того самого момента, он начал со мной играть — всё это скапливалось внутри, превращаясь в тугую, пульсирующую пружину.

Он не стал тратить время на прелюдию. Его пальцы коснулись меня там, и я застонала, откидываясь назад на его крепкие руки. Я была мокрой — не просто влажной, а истекающей, готовой принять его.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, и его большой палец надавил на клитор.

Я вскрикнула, подаваясь бёдрами навстречу. Он гладил меня круговыми движениями, и через несколько секунд горячий, твёрдый член уперся в моё бедро.

— Смотри на меня, — приказал он.

Я открыла глаза и встретилась с его взглядом. Его зрачки были расширены почти на всю радужку, оставляя лишь тонкий ободок арктической синевы. На скулах горел румянец, губы припухли от поцелуев. Он был прекрасен в своей несдержанности — впервые я видела его таким: не контролирующим, а отдающимся моменту.

Он вошёл одним плавным, глубоким движением. Я ахнула, чувствуя, как он заполняет меня — до самого конца, до упора. Мои внутренние мышцы сжались вокруг него, приветствуя, и он застонал, уронив голову мне на плечо.

— Ты такая тугая, — прошептал он. — Такая горячая. Я чувствую каждую твою мышцу.

Я не могла ответить — только вцепилась в его плечи, притягивая ближе. Он начал двигать руками, приподнимая меня и снова насаживая. Сначала медленно, почти выходя и снова погружаясь, давая мне привыкнуть к его размеру. Но я не хотела медленно. Я хотела его всего, сразу, без остатка.

— Быстрее, — прошептала я.

Он не заставил просить дважды. Его темп ускорился, толчки стали резче, глубже. Кровать скрипела под нами, но я едва слышала это за шумом крови в ушах. Он держал меня за бёдра, притягивая навстречу каждому движению, и я чувствовала, как напряжение внутри нарастает — тугая спираль, готовая разорваться.

Его рука скользнула между нашими телами и нашла мой клитор. Он надавил — сильно, именно так, как мне было нужно, — и мир взорвался. Я закричала, выгибаясь дугой, и волны оргазма прокатились по мне одна за другой, сжимаясь вокруг него ритмичными спазмами. Я чувствовала, как он пульсирует внутри меня, и через несколько секунд он кончил тоже — с моим именем на губах, уткнувшись лицом в мою шею.

Я гладила его по спине, по влажным волосам, по шраму, который теперь казался частью меня самой.

И в эту ночь не было игр. Были только мы — двое людей, которые нашли друг друга на руинах собственных страхов.