ГЛАВА 101

Я отошла в сторону. В голове всё ещё звучали слова отца Гавриила, и я чувствовала себя немного растерянной. Всё же вокруг меня не прошлое, а другой мир, хотя в обычной жизни отличия я не замечала. Но, может быть, здесь вера немного другая, не такая, как у нас? Может, я зря избегала церкви, как чёрт ладана? Ну, потому что слова батюшки легли на моё собственное мировосприятие так хорошо и гладко, что я не чувствовала ни малейшего отторжения.

— Ох, и рискует наш батюшка, — я не заметила, как сзади подошла хмурая и встревоженная Груня. — Сколько раз я говорила ему, чтоб поостерёгся. Если до Саратовской епархии дойдёт, что именно он тут проповедует…

Она вздохнула и покачала головой.

— То что будет? — решила уточнить я.

— В лучшем случае отправят на исправление в самый глухой монастырь, а в худшем его ждёт тюрьма, каторга, а то и вовсе лишение сана, — тяжело вздохнула она.

— То есть то, что он говорил, — решила уточнить я, — это не норма? Обычно священники говорят по-другому?

Груня удивлённо взглянула на меня:

— Ох и умеете вы, Лариса Дмитриевна, поставить меня в тупик такими вопросами, как этот. Невольно начинаешь думать, что доктор был прав, и у вас проблема с головой…

Я поморщилась. Ну да, вопрос странный, если вспомнить, что законы Божьи являются обязательным предметом при обучении не только крестьян, но и дворян. А я, вообще-то, закончила институт благородных девиц. Не говорить же Груне, что это была не я.

— Давайте оставим мои умственные способности в покое и поговорим про священника.

— Да что про него говорить-то ещё? — пожала плечами Груня. — Если не перестанет нести это их «народническое» слово — дождётся. Они ведь, эти молодые, думают, что Христа можно на службу людям поставить, а власти такого не прощают. Для них это — чистый бунт.

Я на миг замолчала, переваривая услышанное. В голове всплыли какие-то смутные воспоминания про народничество, хождение в народ и про то, как власти боролись с этим движением, видя в нём угрозу… Вероятно, наш батюшка был именно из таких. Вот, значит, за какое вольнодумство его сослали в моё поместье!

И если кто-то настучит, чему именно он учит моих крестьян, то, как пить дать, отправят в мою школу самого ревностного служителя «ненародной» церкви, дабы исправил он то, что удалось изменить батюшке Гавриилу в душах моих крестьян. И будет тот говорить, чтоб мужики терпели и смирялись, вместо того чтобы работать и стремиться к лучшему.

А оно мне надо?!

Я вдруг поняла, что этот молодой мальчишка-священник нужен мне точно так же, как свобода моих крестьян от круговой поруки общины. Потому что я даю мужикам возможность менять свою жизнь, а он — желание. И для меня важно, чтобы он нёс «народное» слово, выпалывая из людей покорность и смирение… Пусть местные думают, что, лишившись этих качеств, люди автоматически становятся бунтовщиками, но я-то знаю, что между двумя крайностями находится золотая середина, в которой и будет жить большинство.

— Груня, — позвала я компаньонку, которая, видя, что я прекратила разговор, собралась уходить. И когда она повернулась, спросила: — Мы должны что-то сделать, чтобы защитить нашего батюшку от Саратовской епархии…

Она на миг задумалась и кивнула:

— Думала я об этом. Храм надо строить… Земли выделить… Можно те самые, что сейчас принадлежат общине. Чиновники только рады будут избавиться от проблемы выморочных земель. А епархия за такой кусок земли и за новый храм на многое глаза закроет.

— Храм — недешёвое удовольствие, — нахмурилась я. — Но если это единственный выход, то придётся принять его… Вы же видели, Груня, как его слово отзывалось в мужиках… И валенки… Не удивлюсь, что отец Гавриил подтолкнул их к этой идее.

Груня рассмеялась:

— Так и было. Когда вы калоши детям подарили, батюшка на следующее же утро попенял мужиков, что вы о них и их детях думаете гораздо больше, чем они сами. И сказал, мол, барышня на службу не ходит, поклоны зря не бьёт, а Богу служит поболее, чем каждый из вас. И спросил: почему вы сами о детях своих не подумали? Скоро зима. В калошах холодно будет. Тоже будете сидеть и ждать, когда барышня валенки вашим детям купит, или вспомните про то, что Бог вас создал творцами судьбы ваших детей и позаботитесь о том, чтобы им было в чём в школу зимой ходить?

Я улыбнулась. Отец Гавриил нравился мне всё больше и больше. Ну и пусть молодой до зелени, молодость — это недостаток, который проходит с годами. Зато умом не обижен, и сердце у него большое.

— Мужики потом всю неделю ходили затылки чесали. Очень уж поразили их слова батюшки… До этого батюшка избегал подобных речей, — закончила она.

— Надо поговорить с ним, — кивнула я.

Разговор с отцом Гавриилом мы перенесли на следующий день. Я пригласила его в свой кабинет, позвала Груню: ведь план по строительству храма принадлежит ей, и если что-то скажу не так, она меня поправит.

Я была уверена, что батюшка обрадуется… Ну, ведь храм, по идее, гораздо лучше, чем часовня. Но он нахмурился, когда я озвучила идею Груни.

— Храм?! — переспросил он. — И земли?!

Я кивнула, глядя на него с довольной улыбкой. Но батюшка сумел меня удивить. Он покачал головой и отказался:

— Нет, барышня, простите, но меня вам не купить, — отрезал он, и в его голосе прорезался металл, которого я раньше не слышала. — Я не стану золотить купола и славить смирение в обмен на сытую жизнь и наделы земли. Если цена вашего храма — мой отказ от того, во что я верю, то лучше оставьте мне мою часовню в крыле дома. Там, по крайней мере, я могу говорить с людьми честно.