ГЛАВА 111

Прошло около получаса. В кабинете пахло уксусом, валерианой и свежим речным ветром. Князь лежал на диване, бледный, с остановившимся взглядом, но дыхание его выровнялось. Отец Михаил, не сводя глаз с пациента, кивнул мне:

— Криз миновал.

Васильчиков старший шевельнулся. Он медленно, с помощью Бориса, принял сидячее положение. Его рука всё ещё мелко дрожала, но взгляд прояснился. Он обвёл глазами присутствующих: торжествующего, хоть тот и пытался это скрыть, Елисеева, сосредоточенную меня, задумчивого Бунге и сына, в чьих глазах читался неприкрытый страх за него.

— Бумаги… — прохрипел он, едва шевеля губами.

Борис хотел было возразить: «Батюшка, не время, покой нужен», — но старик лишь властно качнул головой. Ему нужно было закончить это унижение прямо сейчас, чтобы больше к нему не возвращаться.

Алёша молча пододвинул к нему чернильницу и документ. Князь взял перо. Его пальцы, привыкшие держать поводья и саблю, теперь с трудом удерживали тонкую костяную ручку. Он не стал перечитывать пункты о приданом, о десятинах и о том, что шахта ему не принадлежит. Он просто размашисто, ломая перо, поставил свою подпись под договором.

Затем он уронил перо на стол, оставив жирную кляксу рядом с родовым именем, и закрыл глаза. В этой тишине было слышно только, как Бунге аккуратно сложил документы.

Сговор состоялся. Я стала невестой князя Васильчикова, а мой «козий капитал» официально признали спасательным кругом для одного из знатнейших родов империи.

Дальше помолвка покатилась по накатанным рельсам. Николай Христианович, взявший на себя роль распорядителя, вышел к гостям и объявил, что мы с Борисом с этого момента считаемся женихом и невестой, а свадьбу сыграем через три месяца, 17 сентября…

Для меня это не самое удобное время: в сентябре — самый разгар сельхозработ. Но я сочла, что спорить с Александром Илларионовичем, настаивавшим именно на этой дате, лучше не стоит. Мне не хотелось нервировать будущего свёкра и провоцировать ещё один приступ, объясняя, что если несколько поколений Васильчиковых женились именно в этот день, то и мы должны следовать этой странной традиции.

Мы с Борисом стояли позади Николая Христиановича и натянуто улыбались, стараясь не показывать того, что на сердце. Правда, повод для волнений у Бориса был совсем другой: хотя князю стало значительно лучше, сын всё равно переживал за отца. Я тихонько сжала руку жениха, пытаясь передать ему хоть каплю своей уверенности. Он ответил слабым пожатием и едва заметно кивнул — мол, спасибо за поддержку.

Гости весело праздновали: звучали тосты, смех, кто-то уже пустился в пляс под звуки скрипки. Мы с Борисом обходили гостей, приветствовали, отвечали на поздравления. В воздухе пахло свежей смятой травой, дымом от жаровен и сладким вином из погреба.

В какой-то момент я заметила Сашу: она весело щебетала с Александром Ульяновым. Он тоже улыбался, глядя на неё, и уже не казался таким уж взрослым. В его глазах читалась искренняя радость, почти детская — будто он забыл на миг о науке, о книгах и обо всём, что было для него важно. Саша же, раскрасневшаяся, с блестящими глазами, рассказывала что то, размахивая руками, и он внимательно слушал, кивал, смеялся.

— Смотри, — шепнула я Борису, кивнув в их сторону, — кажется, у нас скоро будет ещё одна хорошая новость.

Он проследил за моим взглядом и улыбнулся по-настоящему, впервые за день:

— Да, похоже на то.

Дальше мы увидели Бунге — он говорил с Ильей Николаевичем Ульяновым. И судя по серьёзным лицам, беседовали они не о пустяках, а о чём-то важном. Оба стояли у края лужайки, чуть в стороне от шумной толпы, склонив головы друг к другу. Бунге жестикулировал сдержанно, Ульянов кивал, время от времени бросая взгляд в нашу сторону. Я поймала себя на мысли, что, возможно, речь идёт о каких-то совместных проектах — или даже о поддержке наших начинаний со стороны министерства.

Борис проследил за моим взглядом:

— Думаешь, они обсуждают наши теплицы и сыроварню?

— Возможно, — ответила я. — Или школы и образование крестьян. Но раз Николай Христианович здесь и так вовлечён, значит, это точно не просто светская беседа.

Потом я поймала взгляд ревизора из консистории и обворожительно улыбнулась. В самом начале он едва не выронил бокал, когда Бунге громко, на весь зал, назвал имя моего будущего свёкра. Бедняга побледнел, пальцы его дрогнули, а взгляд заметался, словно он пытался понять, как такое возможно: князь Васильчиков, человек столь высокого положения, и какая-то помещица, которую к тому же обвинили в распространении крамолы в своём хозяйстве, связаны именем его Бога.

Его донос теперь стоил меньше бумаги, на которой был написан. Ведь если князь Васильчиков доверяет этим стенам свою жизнь, а Бунге — свою репутацию, то мои «подозрительные» священники в глазах Синода превращаются в оплот истинного благочестия.

Я чуть заметно кивнула чиновнику, сохраняя маску восторженной дурочки — лёгкой, беззаботной, целиком поглощённой праздником. Он поспешно поклонился мне в ответ, явно соображая, как покрасивее переписать отчёт о «крамоле» в воспевание моей добродетели.

Дальше мы прошли мимо Алеши, который о чем-то спорил с купцом Елисеевым. И выглядел при этом не слишком довольным, как будто бы уже понял, что не прав и проиграл спор, но никак не мог смириться и принять свою неправоту. Впрочем, судя по снисходительной улыбке Александра Григорьевича, он прекрасно понимал юношеский максимализм моего брата.

Потом мы заметили Груню: она подсела к старому князю, который расположился в беседке, укрытой плющом. Он сидел в кресле, слегка откинувшись, но уже не выглядел таким бледным, как вчера. Груня что-то говорила ему — тихо, уверенно, жестикулируя с той особой грацией, которая у неё появлялась, когда она хотела произвести впечатление.

Я наблюдала издалека, как лицо князя меняется: сначала оно было напряжённым, словно он думал «всё пропало», потом взгляд смягчился, брови расправились, а губы тронула едва заметная улыбка — «всё будет хорошо». Он кивнул, что-то ответил, и Груня, довольная, похлопала его по руке.

— Что она ему сказала? — шёпотом спросил Борис.

— Не знаю, — улыбнулась я. — Но, кажется, Груня умеет находить подход к самым разным людям.

— Ты её научила?

— Скорее, она меня.

Мы снова пошли к гостям, останавливаясь то тут, то там.

Я чувствовала, как напряжение, сковывавшее меня с утра, постепенно уходит. Да, впереди ещё много работы: урожай, счета, переговоры, споры с чиновниками. Но сейчас, в этот миг, всё казалось правильным.

— Знаешь, — сказала я Борису, когда мы ненадолго отошли в сторону, — я вдруг поняла: всё действительно будет хорошо. Не идеально, не гладко, но правильно. Мы будем строить своё — не по старым правилам, а по тем, что считаем верными. И, может, именно это и нужно было Александру Илларионовичу увидеть: что мы не ломаем традиции, а наполняем их новым смыслом.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то же самое понимание.

— Да, — сказал он. — И я рад, что иду по этому пути с тобой.

Над садом плыли звуки музыки, смех гостей, аромат весенних цветов и свежего хлеба. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые оттенки, а в душе наконец-то воцарился покой.