ГЛАВА 110

Купец оказался прав. Князь Васильчиков старший даже не пытался скрыть своего недовольства тем, как именно происходит сговор. Ему не нравилось всё: ни то, что я сама заявилась в кабинет, чтобы представлять свои интересы, ни то, что мой брат слишком молод, ни, тем более, то, что свидетелем с нашей стороны был не какой-нибудь почтенный старец, у которого титул длиннее финансовой отчётности, а какой то простолюдин… И неважно, что среди всех нас именно последний добился больше всего — о чём свидетельствовал золотой нагрудный знак поставщика императорского двора, прикрученный к лацкану сюртука Александра Григорьевича.

— Что ж, — князь демонстративно игнорировал нас с купцом и смотрел исключительно на Алёшу, — я не стану оспаривать вашего свидетеля. Но предлагаю сразу перейти к обсуждению приданого, которое ваша сестра принесёт в мою семью… Я навёл справки и выяснил, что вашей семье принадлежит ещё и угольная шахта.

Я усмехнулась:

— А тут нечего обсуждать. Моё единственное имущество — поместье со всем хозяйством. А угольная шахта отошла моей младшей сестре. Такова была воля моей матери.

Мою реплику князь проигнорировал, продолжая смотреть на брата. Алёша улыбнулся и развёл руками:

— Мне нечего добавить к сказанному сестрой, ваше сиятельство…

Князь медленно перевёл взгляд с Алёши на лежащие перед ним бумаги, и на его лице промелькнула тень брезгливого недоумения.

— Позвольте, Алексей Дмитриевич, — голос Васильчикова старшего стал сухим, как старый пергамент. — Мы обсуждаем не передачу семейных реликвий или платьев из сундука. Угольная шахта — это промышленный актив, требующий мужского ума и государственного подхода. Оставить такое в руках… — он запнулся, так и не взглянув на меня, — …несовершеннолетней девицы, лишив при этом старшую сестру достойного обеспечения при вступлении в мой род? Это решение, мягко говоря, экстравагантное. Оно пахнет не волей покойной, а юридическим казусом.

Он чуть подался вперёд, в упор глядя на Алёшу, словно гипнотизируя его своим титулом:

— Вы — глава семьи по закону. И вы должны понимать: козья ферма, какой бы прибыльной она ни была, — это… милое дамское хобби. Но оно не соответствует статусу будущей княгини Васильчиковой. Я рассчитывал, что мы говорим о серьёзном капитале, а не о производстве сыра.

В кабинете повисла тяжёлая пауза. Бунге деликатно кашлянул в кулак, а купец Елисеев, до этого хранивший молчание, вдруг едва заметно усмехнулся, потирая золотой знак на лацкане. Он чуть подался вперёд, и золото его нагрудного знака блеснуло в свете кабинетных ламп. Купец прекрасно понимал, что князь сейчас пытается «сбить цену», обесценивая реальное золото в руках героини в угоду призрачному углю.

— Ваше сиятельство, — голос Александра Григорьевича прозвучал мягко, но с той веской уверенностью, какая бывает только у людей, чьи векселя принимают в любом банке Европы, — коль скоро мы заговорили о «серьёзном капитале», позвольте мне, как лицу стороннему, но в цифрах сведущему, внести ясность.

Князь едва заметно поморщился, словно от зубной боли, но промолчал.

Елисеев прищурился, бесцеремонно продолжая:

— У вас, Ваше Сиятельство, десять тысяч десятин земли, с которых вы, дай бог, пятнадцать-двадцать тысяч годового дохода имеете, и те, небось, целиком уходят на проценты по долгам — ведь имения ваши заложены и перезаложены. А у Ларисы Дмитриевны — крохотный лоскут в двести десятин, но на своих сырах да теплицах она вынимает те же двадцать тысяч в год чистыми. У неё ни копейки залога, ни одного векселя в банке. Так что считайте сами: у вас на десятину — два рубля прибыли, а у неё — сто. Вы в дом не «бесприданницу с козами» берёте, а капитал, который ваш род из долговой ямы вытащит, если у Ларисы Дмитриевны хватит терпения вашим хозяйством заняться.

Князь Васильчиков замер. Его лицо, до этого бледное и суровое, начало стремительно наливаться нехорошим, багрово-сизым цветом. Жилка на виске забилась так сильно, что это стало заметно даже издалека. Он судорожно схватил ртом воздух, пытаясь вытолкнуть хоть слово возмущения, но гнев буквально перекрыл ему горло.

— Вы… — прохрипел он, не сводя взгляда с Елисеева, — …вы смеете… в моём присутствии… считать мои долги? Грязь торговая…

Он попытался резко подняться, опершись ладонями о край дубового стола, но пальцы сорвались. Тяжёлое кресло с грохотом отъехало назад. Князь покачнулся, его левая рука непроизвольно прижалась к груди, а глаза затянуло мутной пеленой.

— Отец! — Борис вскочил, подхватывая старика под локоть, но тот уже оседал, хрипло и часто дыша.

Я среагировала мгновенно. Ссоры ссорами, но смерть будущего свёкра на моём сговоре в планы не входила.

— Алёша, зови отца Михаила! Быстро! — крикнула я брату. — Борис, расстегни сюртук и ослабь галстук! Александру Илларионовичу нужен воздух!

И, не обращая внимания на застывшего Елисеева и Бунге, который за всё это время не проронил ни слова, кинулась открывать окна, впуская в комнату свежий ветерок с Волги.

— Николай Христианович, помогите, пожалуйста, Борису! Надо снять сюртук и закатать правый рукав рубашки. Быстрее!

Бунге растерянно кивнул, но тем не менее встал со стула и начал помогать Борису.

Отец Михаил появился так быстро, будто бы ждал на крыльце. Но, скорее всего, время просто сыграло со мной злую шутку, сжавшись, как пружина.

Монах стремительно прошёл к князю, на ходу доставая стетоскоп из своего лекарского саквояжа. Быстро наложив жгут на освобождённую руку, он приложил трубку к сгибу локтя и прислушался, медленно ослабляя жгут.

— Давление, — коротко кивнул он мне и скомандовал, кивая на небольшой диванчик, стоявший в кабинете: — Уложите, Ваше сиятельство, вашего отца. Ему нужен покой… Лариса Дмитриевна, воды!

— Вот, — протянула я стакан, который налила из графина, пока отец Михаил «слушал» давление. Мои руки тряслись… Ещё не хватало, чтобы у нас с Борисом всё расстроилось из-за того, что я убила его отца…

Отец Михаил кивнул, поднял над стаканом пузырёк из тёмного стекла и зашевелил губами, отсчитывая капли. В кабинете повисла тяжёлая, напряжённая тишина, прерываемая только хриплым дыханием старого князя.