ГЛАВА 13

Но утром поговорить с отцом не получилось. После ночного бдения в библиотеке я проспала почти до обеда. Груня пыталась впихнуть в меня завтрак как обычно, не обращая внимания на мои желания. Но стоило ей тронуть меня, как я, не открывая глаз и не отрывая головы от подушки, рявкнула на неё — и она тут же отстала, дав мне выспаться.

Встала я ближе к обеду и велела Груне приготовить ванну. Хватит обтираний — я человек, а не котёнок. К счастью, в нашем доме уже были водопровод, горячая вода и канализация, так что я с удовольствием смыла с себя двухмесячную грязь и пот.

Одеваться мне помогла сиделка — тут её помощь оказалась как нельзя кстати. Одежда здесь совсем непривычная, а в ворохе нижнего белья можно утонуть. Сначала мне казалось, что, надев на себя все эти тряпки, я стану похожа на колобка. Но, как ни странно, три нижние юбки не превратили меня в бабу на самовар — смотрелись вполне органично. Смущало лишь непривычно глубокое декольте у повседневных домашних платьев. Вряд ли это было требованием моды: у матушки точно такие же наряды выглядели гораздо скромнее.

Потом я потребовала принести нормальный завтрак — не этот опостылевший до тошноты больничный «кисель» на мясном бульоне. Я готовилась к тому, что Груня встанет на дыбы, и собиралась биться за право есть то, что хочется. Но она лишь кивнула и исчезла за дверью. Через несколько минут вернулась с подносом, заставленным тарелками с разными вкусностями.

После двухмесячной диеты даже обычный куриный суп с сухариками и запечёнными корзиночками из слоёного теста с начинкой, напоминавшей жюльен, казался пищей богов. А тонкие, до полупрозрачности, ломтики копчёной рыбы, свёрнутые красивыми цветочками с серединками из чёрных маслин, едва не заставили меня плакать от умиления — настолько это было красиво и вкусно.

Я проглотила всё без остатка, но не остановилась, хотя отвыкший от нормальной еды желудок уже протестовал. Съела ещё тарелочку ароматного жаркого из нежнейшей телятины с брусочками картофеля, белыми грибами и сметаной.

Осоловев от сытости, я несколько минут сидела за столом, тупо пялясь в стену. Думала, что больше не смогу запихнуть в себя ни кусочка, но тут Груня принесла чай и огромный кусок роскошного пирога с клубничным джемом и взбитыми сливками — и совершила невозможное.

— Груня, — прошептала я, стараясь не дышать слишком глубоко, чтобы лёгкие не давили на желудок, — передай повару, что он мастер своего дела. Но попроси в следующий раз делать порции вдвое меньше. А то мне очень скоро придётся менять весь свой гардероб.

— Как скажете, госпожа, — немедленно отозвалась Груня.

Я прикрыла глаза и словно задремала прямо на стуле, отрешившись от окружающего пространства. Активными оставались только мысли. Я размышляла о том, что хорошо бы собраться с силами и дойти до матери. Мне казалось важным поговорить с ней до того, как начну расспрашивать отца. Вчера она недвусмысленно дала понять, что в семейном споре скорее на моей стороне, чем на стороне второго родителя. Если удастся окончательно перетянуть её на свою сторону, возможно, получится продавить отца на некоторые уступки.

В пылу ссоры кажется правильным уйти в ночной сорочке и домашних тапочках, зато с гордо поднятой головой. Но когда эмоции утихают, здравый смысл берёт верх — и то, что казалось достоинством, превращается в истеричную глупость. Долго ли я проживу в таком случае? Вряд ли. Замерзну и умру в подворотне в первую же ночь — максимум во вторую.

А я помирать не хочу. Раз судьба дала мне второй шанс, значит, всё это было не просто так. Значит, я должна попробовать прожить лучшую жизнь здесь, в этом мире. Значит, нужно не хлопать дверями и не задирать нос, а убедить отца поступить так, как мне хочется. Я хотела остаться в городе, найти работу, а потом съехать от родителей.

— Груня, — позвала я сиделку.

Она тут же оказалась рядом, приобняла за спину — будто испугалась, что я сейчас упаду — и с тревогой заглянула в глаза. На миг показалось, что она сейчас подхватит меня на руки и унесёт в кровать. Я поторопилась её остановить:

— Всё хорошо. Я в порядке.

Груня тут же выпустила меня и отступила.

— Скажи, моя матушка дома? Никуда не ушла?

— Да, госпожа, — тут же отозвалась Груня. — Вашей матушке нездоровится, и она не выходит из комнаты. Пётр Андреевич к вам только на миг заглянул и с самого утра сидит возле госпожи.

— Что с ней?! — встревожилась я и открыла глаза.

Я не играла, не притворялась — мне на самом деле было жаль несчастную Ангелину Егоровну. И не только потому, что мне так нужна была её помощь. Не только…

— Не знаю, — пожала плечами Груня. — Вроде бледная немощь…

«Бледная немощь?! — подумала я. — Что это вообще такое?»

Порылась в памяти, пытаясь найти хоть что-то похожее в списке болезней, известных обывателю, но безуспешно.

С трудом поднявшись (хорошо, что повседневные платья без корсетов — иначе бы сейчас не встала), я приказала:

— Отведи меня к матушке.