ГЛАВА 25

В гостиницу мы вернулись в сумерках. Хотя в Саратове теплее, чем в Москве, и весь день светило солнце, но темнело все равно очень рано.

Я страшно проголодалась, за весь день у меня во рту маковой росинки не было, потому что все деньги я спустила еще утром, в самой первой лавке. Поэтому первым делом потянула Груню в трактир.

Сегодня утром мы завтракали в ресторанчике, и нам пришлось почти сорок минут ждать омлет, кофе и булочки. Оказалось, что своего повара в гостинице нет, не тот уровень. Здесь останавливаются только обедневшие дворяне вроде меня и моего отца. И получив заказ, официант бежит в ресторан на соседней улице. Поэтому и приходится очень долго ждать. Зато есть кухарка, которая готовит для трактира в огромных котлах ограниченный набор блюд. И очень вкусно готовит, я уже убедилась в этом вчера вечером.

Как ни странно, Груня даже не возмущалась. То ли устала, все же ей много лет, то ли ей тоже не понравился остывший завтрак.

Мы спустились с крылечка вниз, и уже хотели войти внутрь, как я вдруг услышала, как кто-то громко, навзрыд рыдает под облетевшим кустом, росшим чуть в стороне. Это определенно был ребенок. И я не смогла пройти мимо. Слишком уж горько он плакал. Словно с ним приключилось что-то очень страшное.

- Я сейчас, - кивнула Груне и вломилась в кусты. Там, среди жухлой листвы и засохший крапивы лежал тот самый мальчишка, который в порту рассказывал мне про корабли. Я узнала его по оттопыренным ушам и тому самому картузу, который сейчас упал с его головы и лежал рядом. Присела и тихо, чтобы не напугать произнесла, - привет. И что ты плачешь?

Мальчишка на миг замолчал, поднял голову и взглянул на меня полными слез распухшими глазами. А потом снова зарыдал с новой силой.

- Эй, ты чего? - тронула я ребенка за плечо, и он никак не отреагировал. Просто продолжал лежать и плакать. Но когда я попыталась перевернуть его, как свернувшегося клубочком ежика, он резко дернул всем телом, сбрасывая мою руку. - Ну, что ты плачешь-то?

- Пустите меня, госпожа, - Груня подошла и хмуро взглянула на мальчишку. - Я узнаю, что случилось.

Не дожидаясь ответа, присела рядом на корточки, а потом одним, неуловимым движением, подтянула мальчишку к себе и, через миг, уже обнимала его держа на коленях. И этот ушастый бедолага, тут же вцепился в мою сиделку, как в родную мать и принялся поливать слезами ее пальто.

А после того, как она спросила его, что случилось, принялся рассказывать, икая и захлебываясь слезами.

Оказалось его мать работала в гостинице кухаркой и тайком подкармливала его остатками еды. Хозяину же подобный расклад не нравился, и он несколько раз сделал внушение кухарке, что если заметит мальчишку, то поколотит его, а саму работницу вышвырнет прочь. Это, собственно, сегодня и произошло.

И пока мальчишка рыдал в кустах, его матушка собирала вещи, чтобы уйти. Они с сыном жили в каморке при трактире и совершенно не понимали куда теперь податься.

- А где же твой отец? - проворковала Груня, приглаживая торчащие в разные стороны вихры.

- В прошлом годе умер, - всхлипнул ребенок, - он бурлаком был...

Бурлаки... На меня будто холодную воду вылили... Бурлаки на Волге.

И перед глазами встали измученные непосильной работой мужчины в грязных оборванных одеждах, с трудом бредущие по иссушенному до желтизны берегу Волги под белым от палящего солнца небом.

Репин ведь написал свою знаменитую картину примерно в то время.

- Это просто ужасно, - прошептала я. В горле резко пересохло. Как-то совсем забыла я о другой стороне жизни. У красивой картинки огромного порта оказалась другая сторона, которую просто никто не видел.

- Да, ниче, - всхлипнул мальчишка. Он уже немного успокоился на руках Груни, - мы с мамкой даже рады были. Дюже у батьки кулаки крепкие были... И пил он безбожно...

Он произнес это легко и буднично. Как будто бы не видел во всем том ничего ни особенного, ни страшного. Вполне привычная норма жизни.

- И куда вы сейчас? - спросила Груня, выпуская мальчишку, пожелавшего встать, с колен.

- Не знаю. - пожал он плечами и вздохнул, нашарив в траве свой огромный картуз и напяливая его на оттопыренные в стороны уши. - Мамка говорит, что никому мы не нужны...

Он длинно всхлипнул и вытер нос рукавом старого, но аккуратно зашитого зипунишки.

- Мамка говорит – жаль, что крепость отменили. Сейчас бы жили в поместье, и ни о чем не думали бы. Чай, хозяин и накормит, и напоит, и оденет... И плетей отвесит, ежели заместо работы в кабаке торчать вздумаешь. Батьку-то мово, раньше барин во как держал, - мальчишка вскинул кулачок и потряс им в воздухе. - Потому и не пил. И столяром был таким, что за его работой из города приезжали.

Мальчишка снова вздохнул:

- А как крепость отменили, решил, что сам заработает-то... В городе-то... Ан не вышло. Все мои старшаки с голодухи померли, пока батька пытался столы да стулья колотить. Только я один и выжил, потому что матушка меня родила уж после того, как батька в порту робить стал... - и тут же без перехода, заговорил о настоящем. - А сейчас в ночлежку пойдем... У меня ж копейка есть, что госпожа дала. А завтра мамка сызнова работу искать станет.

- Петрушка! Ты где? - тихий и усталый женский голос прервал наш разговор.

Пока суть да дело, уже довольно сильно стемнело. И со стороны крыльца в тени куста нас совсем не было видно.

- Туточки я. Чичас, мамка, иду, - крикнул мальчишка. И оглядев нас поклонился в пояс. - Благодарствую за помощь...

Он торопливо побежал по высокой, высохшей траве, оставляя нас одних.

Груня тяжело вздохнула и поднялась.

- И нам надо идти, госпожа... Вы ж голодны... - а потом вдруг махнула, рукой, будто вытирая слезу и прошептала, - уж как мальчонку жаль! Такой хорошенький... Ушки только лопушками, надо привязывать, чтобы выправить. А он на них картуз...

Она тихо рассмеялась. Впервые на моей памяти. Я вытаращилась на нее удивленно. А она пожала плечами:

- Люблю я детишек... Бог мне своих не дал, так я чужих всю жизнь нянчила. Потом уж сиделкой пошла, когда в руках силы не осталось...

Ничего себе не осталось! Я фыркнула, вспомнив, как легко, словно пушинку, переворачивала меня эта «немощная» старушка.

И немного неожиданно даже для себя выдала:

- А у меня в поместье кухарки ведь нет... Нанять надо, иначе с голодухи, - невольно скопировала тон пацаненка, - помрем...

Груня на миг замерла, а потом всплеснула руками и рванула за несчастной семейкой, истошно крича:

- Петрушка! Петрушка!