ГЛАВА 45

Князя Васильчикова я терроризировала до самого отъезда — с короткими перерывами на сон. Таскалась за ним, как хвост, с блокнотом и карандашом, задавала тысячи вопросов и записывала ответы. Если я и замолкала, оставляя его в покое на несколько минут, то лишь затем, чтобы набросать новые вопросы.

Меня интересовало всё:

от свойств породы, параметров экстерьера и продуктивности для селекции — до площади козлятника на одну козу;

от рационов кормления — до количества прогулок;

от профилактики болезней — до возможностей переработки в нечто полезное шкур, шерсти и даже рогов.

На часть вопросов князь отвечал — поначалу даже с удовольствием. Но иные оставались без ответа, а некоторые и вовсе ставили его в тупик.

К тому времени, как прекратился дождь и князь Васильчиков собрался уезжать, у меня были исписаны от корки до корки два блокнота и наполовину — третий. Зато я знала про коз всё, что знал он. А ещё мы договорились: этой весной я выкуплю у него две сотни молодых дойных козочек — в рассрочку на три года.

Для меня это были просто сказочные условия. Думаю, Борис Александрович согласился исключительно под давлением моего неуёмного любопытства. Хотя, возможно, и нет…

При всех своих знаниях князь оказался удивительно равнодушным к доходности дела, оценке результатов и анализу причин неуспехов.

Он привёз коз, раздал мужикам — и не посчитал нужным выяснить:

сколько эти козы дают молока в российских условиях;

куда управляющий девает это молоко;

сколько денег в итоге зарабатывают на козах;

почему мужики извели таких хороших коз.

Я не верила, что все крестьяне в его деревне настолько не понимают своей выгоды. Скорее, они не получили от коз столько молока, сколько им обещали. И тогда возникал вопрос о кормах. Тем более что князь сам признался: он не рассказывал крестьянам об особенностях кормления высокоудойных животных, полагая, что они сами видят связь между качеством кормов и удоями.

Но я кое‑что почерпнула из книг по сельскому хозяйству. Крестьяне в России хозяйствовали так же, как их предки несколько сотен лет назад: пахали деревянной сохой, а не плугом; использовали лишь навоз в качестве удобрения — а его, как сходились во мнении практически все авторы, катастрофически не хватало для восполнения плодородия почвы. Потому урожаи были скудными: «сам‑четыре» считалось очень хорошим результатом.

У помещиков ситуация была чуть лучше. Мой дед в хорошие годы получал «сам‑семь» — тридцать пять пудов с десятины. А в Европе средняя урожайность была в три‑четыре раза выше — за счёт глубокой вспашки, удобрений и селекции семян.

Выходило, что не только крестьяне, но и помещики не понимали связи между традиционным укладом и низкой производительностью труда в сельском хозяйстве. И это было скорее признаком невежества, чем лени и глупости — по крайней мере, у мужиков. Они почти поголовно не умели даже читать.

Потому всё и сложилось так, как сложилось. Мужики поместили чистокровных зааненских коз в дырявые сарайки, кормили кое‑как, чем придётся — и, конечно, не надоили обещанного количества молока.

А у крупных землевладельцев, таких как князь Васильчиков, причина низкой производительности была иной: им попросту плевать на результаты. Взять того же Бориса Александровича: он привёз коз, передал управляющему — и на этом всё. Он даже не знает, куда тот девает молоко! Ведь основные доходы его отец — да и он сам — получают с государственной службы.

Я очень удивилась, узнав, что мальчики‑дворяне поступают на госслужбу едва ли не с пелёнок. К восемнадцати годам они уже «дослуживаются» до высоких чинов и званий.

После отъезда князя (в Саратов его отвёз Антип) у меня несколько дней голова пухла от информации и мыслей. Даже долгожданный переезд в поместье прошёл словно бы фоном. Я машинально собирала вещи, накричав на Груню, которая пыталась помочь. Так же машинально разложила их по полкам в своей комнате.

Проехала в телеге, едва обратив внимание на то, что дорога в целом выдержала столкновение со стихией. Кузьма сказал, что такого ливня здесь отродясь не было: он повредил лишь небольшой участок прямо посередине — там чуть не утонул князь Васильчиков.

Мужики нашли дохлую лошадь в паре десятков шагов от дороги — там, где вырванные с корнем кусты сбились в огромный ком. Его разбирали два дня — и «дров» получилось почти столько же, сколько при расчистке дороги.

Но это было потом. Сначала мои мужички починили дорогу, чтобы барышня — то есть я — могла переехать в поместье. После ливня их отношение ко мне как‑то неуловимо изменилось. Я замечала это, но у меня не было ни времени, ни сил подумать, почему так произошло.

— Барышня, — откуда ни возьмись вынырнула смущённая Маруся и загородила мне дорогу.

Я как раз бродила по заднему двору, кутаясь в тёплую шаль и пытаясь проветрить голову от терзающих мыслей.

— Там к вам люди… Поговорить хотят…

— О чём?! — нахмурилась я.

— Не знаю, — пожала плечами Маруся. Потом всё же добавила: — Кажись, проситься к вам пришли… Землю хотят…