ГЛАВА 57

Наверное, я всё-таки не поверила Груне. Хотя рассуждала она здраво, и повода не верить у меня не было. Но стоило нам доехать до Саратова и выйти из кареты, я первым делом окликнула Степана:

— А ты к какой общине приписан? — спросила я, тайком надеясь, что Груня что-то напутала. Или вовсе придумала, может, даже чтобы посмеяться надо мной.

Степан ответил без малейшей заминки:

— Дак к своей… Недалече от вас я родился. По соседству…

И тут меня словно током ударило. Я резко развернулась к Груне:

— А как же те, кто родились в городах?! Их же к общине не припишешь! Они в городе живут, а не в деревне!

Но вместо Груни откликнулся Степан:

— Почему ж не припишешь?! Мои ребята в деревне то своей отродясь и не бывали, а к общине нашей приписаны. — Он улыбнулся. — В прошлом годе даже наделы выделили… Аж по семь с четвертью десятин на каждого.

Я знала: у Степана пятеро детей — три мальчика и две девочки. Он сам как-то об этом рассказывал.

— Погоди, — нахмурилась я, — то есть у тебя сейчас почти тридцать десятин земли?!

— Да, барышня, — кивнул Степан и тяжело вздохнул. — Почти тридцать десятин. Половина на болотах, где только осока растёт. Вторая на горке, где такая сушь, что и трава не держится. Из пригодного, может, десятины полторы наберётся… Да и полоски там такие, что лошадь не развернется…

— Какие полоски? — не поняла я.

— Ну дак чересполосица же, — почесал затылок Степан, глядя на меня с лёгким удивлением. — Чай, все мужики хотят хорошей землицы-то. Вот и поделили на всех, чтоб никого не обижать.

Час от часу не легче… Вроде бы Степан говорил верно. Если уж делить, то по-честному. Когда одному болота, второму косогоры, третьему — плодородные угодья, это как-то несправедливо. Но если надел такой узкий, что соха не развернётся, тоже не дело. Бред какой-то. Что на таком участке вырастишь? Хотя…

— Но ведь у тебя, выходит, четыре участка…

— У меня, барышня, — фыркнул Степан и рассмеялся, глядя на моё ошарашенное лицо, — четыре полоски. Всё по-честному: каждый участок по жребию. Кому выпало, тот и пашет.

— Но в прошлом году нам повезло, — добавил он. — Три подряд полосы нам с братом достались. Он теперича там пшеницу растит. Теперича года три до следующего жребия можно радоваться…

— А потом?

— А потом, может, и не повезти, — пожал плечами Степан. — Давайте-ка, барышня, пойдём лошадей куплять. А то солнце высоко уже. Как бы самых лучших-то не разобрали. А то достанутся вам клячи полудохлые. На них землю не вспашешь…

Только тут я осознала, что мы уже на ярмарке. Словно кто-то щёлкнул выключателем: разом загудели голоса купцов, заржали лошади, замычали коровы, заблеяли барашки, закудахтали куры… Мы подъехали к рядам, где торговали животными. Зашумел ветер, захлюпала грязь под ногами, запахло свежим навозом, весенней сыростью, жареным мясом и чесночным хлебом.

А Груня уже спорила с каким-то купчишкой, тыча пальцем в крепкую белую лошадку с длинной роскошной гривой и хвостом, завитки на конце которого почти касались земли. Я, конечно, не специалист, но сразу видно: на такой пахать нельзя. Слишком нарядная для пахоты. Надо ей сказать…

Но сперва мне нужно было выяснить ещё одно. Иначе мысли крутились бы вокруг этого вопроса, мешая сосредоточиться на остальном.

— Степан, — схватила я его за рукав, — а ты, выходит, за мальчишек своих тоже подати и выкупные платежи платишь?!

— Плачу, — кивнул Степан. — Куда ж деваться то. Барышня, вона, гляньте, какой гнедой… Крепкий конь. Соху потянет.

Меня же не интересовал никакой конь, пока я не понимала главного:

— То есть ты работаешь один, а платишь за четверых?! Но это же несправедливо!

Степан посмотрел на меня с недоумением:

— Ну дак… А как иначе-то?!

И тут я выпалила:

— Раз твой брат твои наделы обрабатывает, пусть он и платит!

Степан хмыкнул и покачал головой:

— У брата семь девок мал-мала меньше. Ни одного парня Бог не дал. А на один надел такую семью не прокормишь… — Он вздохнул. — Даже с пяти не прокормишь, ежели урожай можно брать только на малой части… Потому я и ему платить помогаю… Негоже семью свою в беде бросать.

И снова он говорил вроде бы верно. По-людски. По-справедливости. Но что-то здесь было не так. Как будто ошибка закралась не в выводах, а в самих исходных условиях.

Я тяжело вздохнула. Об этом надо серьёзно подумать. А пока усилием воли отодвинула эмоции, вызванные реалиями крестьянской жизни, и внимательно пригляделась к лошади, на которую указывал Степан.

Что-то в ней мне не нравилось:

— А тебе не кажется, что она старая?.. Вон, смотри: грива чёрная, а в ней полно белых волосков. Будто седина.

— Не молодой конь, — согласился Степан, — ваша правда. Зато опытный. Старый конь, барышня, борозды не испортит. И по деньгам экономия. Его-то по дешёвке отдадут…

Я покачала головой. Борозду, может, и не испортит. Но мне нужен не соху таскать, а плуг — тяжёлый, стальной, чтобы вспахать поглубже.

— Нет, Степан. Нам не надо подешевке. Нам нужны молодые и здоровые лошади, которые могут пахать с утра до вечера без устали. А этому доходяге каждые пять минут отдых нужен будет.

В его глазах мелькнуло сожаление. Он поник, словно расстроился. И тогда я добавила:

— Но, если хочешь, можешь купить этого коня себе. Я одолжу тебе денег. А ты мне потом отдашь потихоньку — в течение года… Или двух…

— Барышня! — ахнул Степан. — Взаправду?!

Я кивнула и улыбнулась, видя, как вспыхнули его глаза, как затряслись руки. В следующий миг он уже рванул к той самой старой кляче, которая, как оказалось, продавалась всего за три рубля…

Лошадей для моего хозяйства мы купили куда дороже. Самая дешёвая обошлась в сорок рублей. Зато Степан, войдя в раж, торговался как бог, сбивая цены не меньше чем на десять процентов.

Когда мы возвращались домой с семью лошадьми, я решила: не буду требовать от Степана долг за его старого коня. Он уже окупил эти три рубля, сражаясь за каждую мою копейку, как за свою. Без его упорства я потратила бы куда больше на пятерых крепких молодых лошадей, которые, по словам Степана, ещё много лет будут трудиться на моих полях.

Кстати, седьмую лошадь купила Груня. Ту самую белую, которую приметила сразу по приезде на ярмарку.

— В хозяйстве нужна хотя бы одна выездная лошадь, — объяснила она. — Мало ли… Вдруг к соседям в гости придётся или в город. Хватит уже на наёмных каретах мотаться. А я готова сдать эту красотку в аренду за место в конюшне и корм…

Я рассмеялась над её желанием и согласилась:

— Пусть живёт. Не жалко.

Хотя, если бы я знала, что Груня отдала за эту красавицу почти две сотни рублей, возможно, настояла бы на денежной плате за аренду.

Помимо лошадей мы купили импортные семена и пару плугов... Но их должны были доставить уже завтра.