ГЛАВА 58

Несколько дней я никак не могла собраться с мыслями. Новые знания о положении крестьян в Российской империи не давали покоя.

С одной стороны, если всех всё устраивает, что могу сделать я одна? Стать проповедником, раскрывающим глаза на несправедливость? Вот еще, увольте.

Во-первых, я не настолько идейная, чтобы взять на себя миссию по улучшению жизни всего человечества. Мне бы со своей разобраться. Скоро коз привезут, надо думать о варке сыра и его продаже. И о том, как выполнить посмертное желание матушки и найти для Саши жениха — доброго мужа, способного на компромиссы. И о том, как заставить Алёшу учиться.

За все эти дни я ни разу не видела брата с учебниками. Зато он облазил весь дом, заглянул в каждую дырку, объехал имение вдоль и поперёк. По вечерам рассказывал о своих находках. Например, о том, что прадедовский английский сад частично сохранился. Там, где раньше был розарий, среди кустов всё ещё росли хилые, едва живые розы. А чуть дальше Алёша нашёл довольно большой плодовый сад: две десятка яблонь, старая груша и бессчётное количество разросшейся малины с вишней.

Во-вторых, я не собиралась становиться амбассадором рабоче-крестьянской революции. Нет уж! Я вообще боялась думать в эту сторону.

Моя прабабка, та самая, что училась на Бестужевских курсах, говорила: это было самое страшное время в её жизни. Всю семью убили взбесившиеся крестьяне. Причём даже не свои, а из соседнего имения. Свои просто испугались и разбежались по лесам, оставив семью прабабки без защиты. А она сама выжила лишь потому, что уехала из поместья учиться. Потом её сослали в Сибирь как неблагонадёжный элемент, и несколько лет хрупкая девушка-дворянка работала на лесоповале…

Я совершенно точно не хотела повторения этого кошмара.

Но с другой стороны… Теперь я лучше понимала, почему революция всё-таки случилась. Как раз из-за всей той несправедливости, что творилась в империи.

Степан и Васек родились в своих деревнях, у них есть хоть какая-то связь с малой родиной. У Степана младший брат. Они, в конце концов, даже землю получали от государства — те самые пятнадцать десятин на каждого. Пусть формально, потому что ее невозможно обрабатывать, но всё же.

А дети Степана родились и выросли в городе. Для них та деревня, к которой они приписаны, ничего не значит. Не у каждого там даже знакомые есть. И всё равно плати подать и выкупные за землю! Плати за то, что тебе не нужно, чего ты в глаза не видел и что тебе точно никогда не пригодится.

Эти дети — уже не крестьяне, а рабочие по своей сути.

Если я ничего не буду делать, придётся в начале 1917-го года продавать имение, забирать семьи сестры и брата и уезжать за границу, лишь бы не погибнуть в жерновах истории.

В общем, как ни поступи — результат всё равно будет плохой.

Проще всего, наверное, ничего не делать… Жить дальше, загнав мысль о несправедливости в дальние уголки души. Я бы, наверное, так и сделала, если бы не одно «но».

Это мне невыгодно!

Я не могу спокойно развивать ферму, если в любой момент из-за прихоти незнакомого самодура-старосты мои наёмные работники и арендаторы вынуждены будут всё бросить и уехать в свою деревню: потому что не получат паспорта на следующие три года…

Не могу развивать ферму, если крестьяне боятся богатеть, потому что у них в любой момент могут отобрать всё имущество. Теперь-то мне понятно, почему они не строят новые дома на сэкономленные деньги, а живут в халупках. Почему не завели по пять коров, хотя я разрешила пасти на пустующих землях. Даже одежду не поменяли! Как ходили в драных, пусть и зашитых зипунах, так и ходят.

А меня это категорически не устраивало.

Мне нужно, чтобы мои люди хотели жить лучше, были готовы вкалывать ради материальных желаний. Чтобы покупали лошадей, коров, коз… Богатели. Держались за работу в моём поместье зубами.

Но если оставить всё как есть, этого не будет. Ничего не будет. Я не смогу обучать людей новым профессиям, потому что это значит тратить время и средства на человека, который не просто может уйти в любой момент, но и ни к чему не стремится. Ведь всё, что он заработал, принадлежит не ему, а его общине.

Не знаю, до чего бы я додумалась, если бы в один прекрасный вечер Груня не вломилась ко мне в комнату и не вцепилась как клещ, пытаясь вызнать причину моего плохого настроения.

В конце концов я вывалила на неё весь этот клубок размышлений, включая боязнь революции. Только преподнесла её не как свершившийся исторический факт, а как страх перед возможным будущим.

Груня долго молчала, о чём-то думая. Потом, не говоря ни слова, встала и ушла.

Я плюхнулась на постель и с досадой застонала. Ну да… На что я рассчитывала? Что Груня скажет мне, как поступить?

Не прошло и пяти минут, как моя сиделка-компаньонка вернулась с книгой.

— Вот, Лариса Дмитриевна… Мне кажется, вам нужно это прочитать.

— Что это? — вздохнула я, взяла книгу и прочла вслух: — «Основания политической экономии». Автор — Николай Христианович Бурге… И чем это мне поможет?!

Груня улыбнулась:

— Он тоже считает, что крестьянская община убивает нашу страну. Возможно, там вы найдёте ответы на свои вопросы. И успокоите страхи.

— Сомневаюсь, — усмехнулась я. Мои страхи — не страхи, а знание будущего.

Положила книжку на прикроватный столик.

— Ладно, потом посмотрю. А откуда ты её взяла?

— У Алёши, — пожала плечами Груня. — Он разрешил мне читать его книги.

Я кивнула. Видела, что Груня все вечера проводит с книгами, но не думала, что она читает такое. «Она ведь необразованная… Кажется», — мелькнуло в голове.

— Груня, — окликнула я её, когда она уже собиралась уходить, — а ты не хочешь рассказать мне, почему ты вообще читаешь такие книги? Ведь ты же…

Я запнулась, не договорив «бывшая крепостная крестьянка». Поняла: эти слова сделали бы ей больно.

— Когда-нибудь я вам всё расскажу, — улыбнулась она и захлопнула дверь.