ГЛАВА 61
— Я не понимаю, Груня, — я без стука вломилась в комнату своей компаньонки и замерла. Здесь всё было не так, как я ожидала.
Во-первых, книги… Их было так много! Они лежали везде: на кровати, на столике, на подоконнике и даже на шкафу. И это были мои книги — те, что я приготовила, чтобы забрать из дома родителей ещё осенью. Матушка тогда велела вытащить все книжки из отцовской библиотеки и забила сундук бальными платьями.
— Откуда у тебя эти книги?! — ахнула я.
Во-вторых, на прикроватном столике стояли два портрета. На одном я легко узнала Ломоносова, а на втором был изображён какой-то мужчина в парадной форме, весь увешанный орденами. Но самое главное — перед каждым портретом лежали крохотные букетики засушенных цветов, аккуратно уложенные в крошечные фарфоровые вазочки.
— А это что за алтарь? — удивлённо взглянула я на Груню.
— Не ваше дело, — не моргнув глазом, довольно грубо ответила она. — Это моя комната, Лариса Дмитриевна. И очень неприлично с вашей стороны вламываться вот так… без приглашения.
От такой отповеди я на миг растерялась. Я давно поняла: Груня — совсем не та глупая старуха сиделка, роль которой она играла в Москве при моём отце и докторе. Но то, какой она стала сейчас… У меня появилось подозрение, что даже Груня, которую я знала, не была настоящей. А эта, настоящая Груня, пряталась за дверями своей комнаты от чужих взглядов — и вот только что, на короткий миг показала своё настоящее лицо.
— Давайте-ка мы выйдем, — привычная старушка компаньонка подхватила меня под руку и вывела из комнаты. — И поговорим у вас.
Она бесцеремонно впихнула меня в мою комнату и вошла следом. Но это не стёрло во мне память. И я ничего не забыла… кроме своего возмущения, с которым бежала поделиться с Груней.
— Так откуда у тебя книги из библиотеки моего отца?! — воскликнула я. Портреты интересовали меня куда больше книг — я чувствовала, что они имеют какое-то отношение к таинственному прошлому Груни. Но интуитивно я начала с того вопроса, ответ на который могла получить с большей вероятностью.
Груня тяжело вздохнула и ответила:
— Ваша матушка позволила мне их забрать. Я сложила их в свой сундук… Вещей у меня немного, не хотела, чтобы место в сундуке пропадало просто так. Думала отдать вам, но библиотеки в поместье нет, а у вас не так уж много времени на чтение. Вот и… — она развела руками.
Я, конечно, хотела поинтересоваться, почему она не сказала, что привезла книги. Если бы я знала, что они есть, непременно выделила бы пару часов в день на чтение.
Но, как говорится, ковать железо надо, пока горячо. И раз Груня в кои то веки начала отвечать на мои вопросы, я не могла не воспользоваться случаем.
— А эти портреты?!
Груня снова тяжело вздохнула, отвернулась, не глядя на меня, и замолчала. Как будто ждала, что я сдамся и спрошу что-то ещё. Но я упорно стояла и ждала, когда она ответит.
В конце концов она сдалась.
— Хорошо, я расскажу вам правду, Лариса Дмитриевна, — махнула она рукой, указывая на кровать. Кресла в гостевых комнатах предусмотрены не были. — Присаживайтесь. История будет долгой…
Я спорить не стала. Плюхнулась на постель, не отрывая взгляда от шагающей туда-сюда Груни.
— Как я вам говорила, — начала она, — родилась я в семье крепостных крестьян. И была ещё младенцем куплена проезжавшими мимо деревни господами… Одним из них был некий его превосходительство Раевский Николай Николаевич…
Груня многозначительно замолчала, как будто давая мне время сказать:
— Раевский? — нахмурилась я. — А это кто такой, вообще?
Ну не помню я никого из прошлого с таким именем.
Моя компаньонка внезапно рассмеялась — коротко и невесело.
— Никогда не привыкну к вашей манере познавать реальность, Лариса Дмитриевна. У вас удивительная способность не замечать то, что вам лично не приносит пользы.
Я бы, наверное, должна была обидеться — комплимент получился весьма двусмысленным. Но вместо этого поторопила Груню:
— Хорошо, и что было дальше?
Она снова выдержала длинную паузу — то ли опять надеясь, что я не выдержу повисшего напряжения и переведу разговор на что то другое, то ли просто собиралась с духом.
— А дальше… Между Николаем Николаевичем и его приятелем возник спор по поводу бунтов на Кавказе. Раевский считал, что спасение России — в просвещении и повсеместном искоренении невежества. Приятель стоял на том, что простолюдины не способны понять хорошего к себе отношения. И страну спасёт только сильная рука. А знания в голове крепостных не держатся — не способны они к обучению.
Груня говорила тихо, спокойно, будто буднично. Но я слышала в её голосе старую и очень сильную боль.
— Чтобы выяснить, кто из них прав, а кто нет, они заключили пари… Купили тут же, в случайно попавшейся деревне, младенца женского пола… Всё же известно, женщины куда больше мужчин не способны к обучению. А им нужны были реальные результаты, которые могли бы стать бесспорным доказательством правоты той или иной стороны…
Её голос резко сел. Как будто то, что Груня всё это время прятала в душе, прорвалось и выплеснулось, заставив голосовые связки сжаться в судороге от нестерпимой боли.
Впрочем, до меня тоже стало доходить. Я задохнулась, подавившись воздухом — настолько неприглядной оказалась картина.
— В тот год у его превосходительства Раевского Николая Николаевича как раз родилась дочь — Елена Николаевна. Мы росли вместе. Только она была очень хрупкой и болезненной… А я… — голос Груни совсем осип. Она больше не бегала по комнате, пытаясь справиться с волнением. Вцепилась в подоконник двумя руками и говорила тихим, безжизненным голосом: — Я была шустрой. Училась вместе со старшим братом… с Николаем младшим. Он был старше нас с Еленой на три года… От меня скрывали правду о моём происхождении. Николай Николаевич переживал что, если я узнаю, кто я на самом деле, это отразится на моих успехах. А они были впечатляющие… К десяти годам я обогнала в знаниях старшего брата. Мне нанимали учителей… К двенадцати я почти закончила университетскую программу…
Она замолчала. Я тоже. Сама не заметила, как двумя руками закрыла рот, чтобы не закричать, от того, что слышала.
И всё же я первая нашла в себе силы прошептать:
— А потом, в двенадцать, тебя перевели в няньки?
Груня ответила не сразу. Невесело усмехнулась:
— Да. Николай Николаевич выиграл пари, разгромив противника в пух и прах. И больше не нужно было учить глупую крестьянскую девчонку… вещь, которая посчитала себя человеком.
Она хрипло рассмеялась.
— «Матушка» всегда ненавидела меня. Хотя я до двенадцати лет не понимала почему. И как только Николай Николаевич потерял ко мне интерес, поступила так, как должна была очень давно: вернула меня туда, откуда взяла, — в дворовые девки. Причём считала себя настоящей благодетельницей… Ведь могла бы и на конюшню отправить. И за какого-нибудь грязного мужика замуж выдать… — проговорила она с чужой интонацией, но без злобы.
— И ты стала свободной только в 1861 м?
— Нет… В 1829-м. Николай Николаевич вспомнил обо мне перед своей смертью и выписал вольную… Только это мало что изменило. Семья жила на широкую ногу, и после смерти Николая Николаевича остались огромные долги. Императору пришлось вмешаться, чтобы род, связанный родством с Григорием Потёмкиным, не захирел. Мой брат отправился на Кавказ, чтобы содержать семью и имение…
— Ты называешь его братом? — нахмурилась я.
— Он и был моим братом, — улыбнулась Груня. — Тем единственным человеком, который не отвернулся и не забыл… Я много лет жила в его поместье, растила его детей… А когда он погиб в 1843 м, уехала в Москву… Поняла, что больше не могу оставаться в семье. Сначала хотела пойти в монастырь, — она хрипло рассмеялась, — но поняла, что это не для меня. Слишком много ненужных мыслей в голове. Поэтому и начала работать в лечебнице при храме… И много лет помогала другим… Ну, а дальше вы знаете…
— Но почему ты притворялась? Думаю, мой отец и другие вообще считали тебя неграмотной старухой…
— Так проще, — пожала она плечами. — Меньше вопросов. Меньше надежд. Я простая мещанка… Вот и вела себя соответственно. Так, как от меня ждали.
— А портреты… Этот второй — Потёмкин?
— Да, — кивнула Груня. — Пусть я и не связана с ним кровным родством, но в семье его почитали как покровителя и близкого родственника. Каждый раз, глядя на этот портрет, я вспоминаю, как много его потомки сделали для меня. И хорошего... И не очень...
— А Ломоносов… — напомнила я про второй портрет. — ты почитаешь его, потому что он ученый из народа?!
Груня улыбнулась, впервые за весь разговор по-настоящему тепло.
— Он для меня больше, чем учёный. Символ того, что знания не знают сословий. Софья Алексеевна, супруга Николая Николаевича, действительно вела род от Ломоносова. В их доме бережно хранили его рукописи, письма… Я читала их тайком. И сейчас его взгляд напоминается мне: если человек способен мыслить, он уже достоин уважения.
Она улыбнулась мне. Боль снова ушла в глубину ее сердца, оставив после себя чуть заметный влажный блеск в уголках глаз.
— Но я все же не понимаю, — покачала головой. — Почему ты не пошла работать учительницей...
— Вы забыли, Лариса Дмитриевна, я вольноотпущенная, да еще и женщина. У меня больше прав и свобод, чем у крестьян. Но их все равно недостаточно, чтобы делать то, что нравится... учиться у лучших... и учить тех, кто когда-нибудь будет двигать науку... А если не можешь заниматься тем, чем хочешь, то какая разница как помогать людям?
Я ничего не ответила. Мне повезло. Я попала в тело дворянской девушки. И могла позволить себе спорить, отстаивать свое право жить, так, как мне хочется. Возмущаться вслух. Я могла даже выплеснуть свой гнев на князя, а потом сделать вид, что ничего не было. А Груня, имея светлую голову, вынуждена притворяться глухой и неграмотной, чтобы в нее не тыкали пальцами и не смеялись в след, как над нелепицей.
И такая несправедливость обжигала...