ГЛАВА 64

Николай Васильевич писал, что все его мастера сыровары уже распределены по крестьянским артелям, а будущие выпускники ещё несколько месяцев назад получили приглашения на работу. Помочь мне он, увы, не мог.

Однако, если я готова отбросить предрассудки, у него есть предложение: одна из лучших выпускниц прошлого года до сих пор не нашла места. Верещагин посвятил ей целую страницу восторженных отзывов — и это заставило меня задуматься. Почему столь способная мастерица остаётся без работы, когда даже посредственные ученики уже пристроены?

Ответ обнаружился в заключительной части письма. Лаконичный абзац сообщал: женщина родила ребёнка вне брака. Вот и весь «малый изъян», как деликатно назвал это Верещагин.

Я перечитала строки трижды, не веря глазам. Всё верно: из-за внебрачного ребёнка её считали непригодной для найма.

Подобная мелочность помещиков казалась мне абсурдной. Наличие ребёнка никак не влияет на умение варить сыр — но для местных хозяев это было решающим «пятном». Верещагин, к слову, сам назвал это предрассудком — и был абсолютно прав.

Не мешкая, я отправила Кузьму в Саратов с поручением телеграфировать в Тверь: я согласна нанять мастерицу и жду её приезда как можно скорее. Три сотни коз уже на ферме — скоро начнётся окотная пора, и молоко потечёт рекой. Без сыровара мне придётся выливать его в умывальники, как коту Матроскину.

После отъезда Кузьмы я поспешила на ферму. Нужно было проверить состояние коз, узнать, как прошла первая ночь на новом месте. Посмотреть, как идет строительство пристройки к козлятнику. Сто подаренных голов надо где-то разместит как можно скорее. И поторопить Васька... Нужно как можно быстрее приступать к строительству сыровани. По плану бригада сейчас как раз должна была заниматься возведением цеха переработки молока.

«Вот уж удружил князь своим подарком!» — мысленно усмехнулась я. И не откажешься, подарок-то по душе, и проблем теперь куча.

Попросила бы помочь Степана со своими мужиками, но они уже выехали в поля: пахота и посевная не ждали.

Хорошо, что стройматериалы я закупила ещё зимой — с солидным запасом. Деньги ушли немалые, но я рассчитывала к осени возвести настоящую русскую баню. Мыться в тазах — удовольствие сомнительное, особенно в особняке без водопровода и канализации, где из прислуги лишь Маруся и одна горничная.

Теперь, правда, вместо бани у меня будет пристрой к козлятнику. Я еще раз помянула князя...

На ферме меня встретил непривычно хмурый Васек. Его топор замер в воздухе, а взгляд избегал моего.

— Не переживайте, барышня, — произнёс он, наконец, — успеем всё. Мы с мужиками от рассвета до заката крутимся.

Я улыбнулась:

— И я вас не обижу. Будет премия.

— Премия? — он нахмурился. — Это ещё что за диво?

— Дополнительная плата за старание, — пояснила я.

Васек задумался, потом кивнул. В его глазах на миг вспыхнула искра надежды — и тут же погасла.

— Васек, — я шагнула ближе, — говори, что случилось?

Он опустил голову, словно тяжесть невидимого груза пригибала его к земле.

— Наверное, придётся уйти… В деревню возвращаться.

— Почему?! — вырвалось у меня. — Тебе здесь плохо?

— Да что вы, барышня… — он махнул рукой. — Платят честно, кормежка бесплатная, за зиму дома ни крошки не съел. И доплату обещали…

— Тогда зачем уходить?! — в висках застучало. «Вот оно, — мелькнуло в голове. — То, чего я боялась. И как всегда — не вовремя».

Васек тяжело вздохнул:

— Вчера весточка пришла из деревни. На сходе решили: отходники теперь будут платить за каждую душу вдвое больше. Не внесешь — паспорта не видать.

Я едва сдержала ругательство. Община! Вот не зря я видела в ней большую проблему! И, вообще, почему какие-то мужики на сходе решают судьбу моих работников?

— Сколько нужно? — спросила я, стараясь говорить ровно.

Гнев кипел внутри. Если бы этот «сход» оказался сейчас передо мной, я бы высказала всё, что думаю.

«Не жили богато — не надо начинать?»

«Корова будет давать больше молока, если её меньше кормить и больше доить?»

— По десять рублей с души, — ответил Васек. — У меня пять душ: я, два сына, батька и братишка. В прошлом году батька сам платил за себя и за брата-горбуна, но нынче он совсем плох. Да и сумма была меньше…

— Сколько именно не хватает? — уточнила я, положив руку на его предплечье.

— Двадцать пять рублей… Я-то, по пять рассчитывал, скопил… А теперь… Если не внесу до осени — придётся вернуться.

— До осени ещё полгода, — я попыталась улыбнуться. — Время есть.

— Не скопить, — покачал он головой. — Я считал…

И правда: при жаловании в три рубля в месяц за полгода двадцать пять рублей не набрать...

— Не скопить, — повторила я. — Но я что-нибудь придумаю. А пока пусть твоя жена приходит присматривать за козами. Ей тоже буду платить три рубля.

Васек замер, его глаза остекленели, а губы что-то быстро шептали, вероятно, он считал, сколько денег получится. Затем бросил топор и низко поклонился:

— Благодарствую, барышня. Ввек не забуду…

— И других зови, — продолжила я. — Мне нужны шесть скотников — крепких парней, — а когда козы начнут доиться, ещё пятнадцать доярок.

— Каждому платить будете? — в его голосе звучало недоверие.

— Конечно. Но и требовать буду по полной. Лёгких денег здесь не будет — уход за козами тяжёл.

Его лицо озарилось улыбкой:

— Значит, если я пришлю старшего сына и жену, вы станете платить по шесть рублей в месяц?

— Стану, Васек.

И не только это стану делать. Это мои люди, и если они работают на совесть, то и я буду за них биться. И сделаю все, чтобы вытащить их из общины.