ГЛАВА 63

Князь Васильчиков уехал через пару дни. И я получила возможность подумать.

С одной стороны, глупо было бы отрицать, что он мне нравится. И я ему нравлюсь тоже. Сорок голов коз — это не комар чихнул, а вполне приличная сумма, эквивалентная каким-нибудь серёжкам или колечку от ювелира средней руки. Но князь прав: ни то, ни другое я бы не приняла. Отказалась бы. А вот козы… Козы — совсем другое дело.

Козы — живые. И козы — это символ его веры в меня, в то, что у меня всё получится. И этот момент подкупал больше всего.

Если бы не наши разногласия в отношении будущего — вообще, и крестьянских общин — в частности…

И не скажешь ему, что я из другого мира, где точно такое же состояние дел в 1879-ом году привело к революции 1905-го, а потом и к кровавому октябрю 1917-го…

Князь Васильчиков не плохой человек. Вполне способен сочувствовать. Расскажи я ему историю Груни — он возмутился бы точно так же. И точно так же пожалел бы Степана, узнав, какие усилия его семья приложила, чтобы скопить деньги на покупку земли. И Ваську — с наделами, непригодными для возделывания и затерянными чёрт знает где, вкупе с мелких сыновьями, за которых надо платить и подушевую подать, и выкупные платежи, хотя работает и зарабатывает только один Васек…

Но почему сочувствие к каждому отдельно взятому мужику не трансформируется в понимание несправедливости для всех? Почему не возникает желания исправить ситуацию? Для этого ведь не так много надо: всего лишь освободить крестьян от ярма крестьянских общин (от автора: героиня заблуждается — простых рецептов тут нет, но это её право считать по-другому). Хотя бы в рамках своего имения.

Вот уверена: копни чуть глубже — и истории, подобные тем, что случились со Степаном, Васькой и даже Груней, можно рассказать про крестьян, живущих на землях самого князя…

И тут я сама споткнулась об свои мысли. Я тоже ничем не лучше остальных. Я сочувствую всем крестьянам, но ничего не сделала, чтобы исправить ситуацию даже в своём отдельно взятом поместье.

Это был тот самый переломный момент, который многое изменил. Но тогда я об этом не думала. Мне нужно было лишь привести в порядок мысли и действия, убеждения и поступки.

— Груня, — завела я разговор за завтраком на следующий день после отъезда князя, — мне нужна твоя помощь.

— И чем же я могу помочь вам, Лариса Дмитриевна? — удивлённо вскинула брови старушка-компаньонка. — Уж простите, дорогая, но козы вне сферы моих интересов. Да и по возрасту, знаете ли, не пристало мне бегать за козами…

— Нет, — мотнула я головой, — за козами я сама разберусь. Помоги мне кое в чём другом…

Груня молча смотрела на меня, всем своим видом выражая вежливую заинтересованность, но не искренний интерес. Искренний интерес она демонстрировала только вишнёвому варенью, которое нам принесла тётушка Акулина из своих запасов.

— Я хочу освободить своих крестьян от оков крестьянской общины! — выпалила я, бросаясь в омут с головой.

— Что?! — Груня от неожиданности подавилась косточкой и закашлялась. Я терпеливо ждала, когда она сможет говорить сиплым, сдавленным голосом. — Что вы сказали?

— Я хочу освободить своих крестьян от оков крестьянской общины, — повторила я слово в слово. И дополнила: — Своих — это и тех, кто платит подати и выкупные платежи Кузьме, и тех, кто на меня работает, и отсылает деньги в свои далекие деревни.

— Это невозможно, — покачала головой Груня. — Я вам уже говорила: крестьяне не могут не быть приписаны к общине. Это особенность сословия.

— Значит, мы должны найти лазейку в законах, которая позволит нам всё исправить. Я уверена: в любом законе есть дыры, которые можно использовать для своих целей. Надо только их найти. И именно в этом я прошу у вас помощи…

Алеша и Саша слушали наш разговор молча, ни во что не вмешивались — только переводили взгляды с меня на Груню, отслеживая реплики, как волейбольный мяч.

И неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы не сестрёнка:

— Если открыть школу, — тихо, еле слышно сказала она, — то я смогу учить крестьянских детей… Как Петрушку… Я слышала, так можно изменить сословие. У нас была одна девочка в пансионате. Её отец вышел из крестьянского, когда выучился…

— Саша! — воскликнула я. — Ты умница!

Сестрёнка кивнула и, вспыхнув от смущения, опустила глаза. Занятия с Петрушкой пошли на пользу не только мальчишке, но и самой юной учительнице. Она стала больше гулять, больше смеяться и уже не выглядела слабой и больной, как раньше. Хотя, конечно, бледность пока никуда не делась. Ничего, вот козы начнут доиться — и я её козьим молоком поить стану.

— Это возможно, — кивнула Груня. — Но этот путь не для всех. Чтобы получить возможность сменить сословие, крестьянскому мальчику придётся закончить не только школу, но и университет. Или пойти работать на государственную службу… Но я полагаю, такой вариант вас не устроит, Лариса Дмитриевна?

— Нет, — мотнула я головой. — Не устроит… работники нужны мне здесь, в имении, а не не государственной службе.

— К тому же им всё равно придётся выплачивать общине выкупные платежи за землю, — добила меня Груня.

— Да чтоб им провалиться! — в сердцах выпалила я, не уточнив кому именно желаю всего самого нехорошего: выкупным платежам или тем, кто их придумал. И добавила: — Значит, надо искать дальше. Груня, этот вопрос на тебе.

— А почему ты думаешь, что Груня справится, а я нет?! — возмутился Алёша. — Груня, позволь тебе напомнить, всего лишь сиделка, а я, между прочим, студент первого курса Московского университета. И уж если кто-то способен отыскать в законе лазейку, то это я!

Груня отвернулась… Поначалу я думала, что она обиделась, но потом поняла: она смеётся. Ну правда, вид у моего братца с ложкой наперевес был такой боевой, что без смеха не взглянешь. Но я не собиралась говорить ему, как сильно он заблуждается, недооценивая Груню.

— Конечно, братик, — улыбнулась я. — Я буду очень рада, если ты займёшься этим вопросом. Я просто не хотела тебя просить, ведь ты так не любишь сидеть за учебниками.

— Ну и что, что не люблю, — буркнул Алёша. — Мне не нравится учить то, что никогда не пригодится. А если дело нужное, то, поверь, Лариса, я внимательно изучу каждую букву и найду способ сделать то, что нужно.

— Вот и хорошо, — улыбнулась я. — Значит, дело нашлось каждому. Ты, Сашенька, напиши мне, что нужно купить для крестьянской школы… Думаю, мы легко можем отдать под классы несколько комнат в особняке. Алёша с Груней возьмут на себя юридические вопросы — найдут в законе все возможные дыры и лазейки, которыми мы сможем воспользоваться. А я возьму на себя денежный вопрос… Без него, полагаю, всё равно не обойдётся. И в этом нам помогут мои козочки…

— Кстати, — вскинулась Груня, — совсем забыла! Сегодня утром вам пришло письмо от некоего господина коллежского асессора Верещагина Николая Васильевича… Я отнесла его в вашу комнату.

Я на миг замерла, а потом бросила ложечку, она громко звякнула, ударившись о блюдце, и рванула к себе. Письмо от великого российского сыровара и создателя школы сыроварения я ждала ничуть не меньше, чем коз.