ГЛАВА 66

На следующий день я собрала в кабинете всех: Алёшу, Сашеньку, Груню и Антипа. Последний заметно нервничал — застыл на пороге, глаза остекленели, пальцы побелели от напряжения, вцепившись в снятую с головы старую суконную шапку.

— Антип, не бойся, — попыталась я его успокоить и улыбнулась. — Мы не кусаемся…

Шутку оценил лишь Алёша — фыркнул. Остальные по-прежнему сидели молча. Саша забралась с ногами на диванчик и смотрела куда-то вдаль с лёгкой мечтательной улыбкой. Груня величественно — у неё это получалось лучше всех — восседала в кресле: спина идеально прямая, тонкие морщинистые руки сложены на коленях, взгляд устремлён в никуда. Только без улыбки.

«Живыми» в кабинете оставались лишь мы с Алёшей, который сидел рядом с сестрой.

Я тяжело вздохнула. Как с такими вести диалог? Но всё же начала:

— Антип, проходи и садись, — махнула рукой, указывая на второе кресло. Он не шевельнулся, но я не стала заострять на этом внимание и перешла к сути. — Итак, Алёша и Груня, я просила вас подумать, как мы можем помочь нашим мужикам обрести большую самостоятельность в отношениях с крестьянскими общинами. Груня, ты что-нибудь нашла?

Груня, не меняя выражения лица, мотнула головой — мол, нет. Хотя, уверена, она даже не искала.

— Алёша, а ты?

— Я кое-что нашёл, — ухмыльнулся брат, — но вряд ли это поможет.

— Почему? — нахмурилась я.

— Потому что примерно половина людей в общине уже обладает определённой свободой от её влияния, — расплылся он в широкой, на мой взгляд, неуместной улыбке.

— Как это? — не поняла я.

Антип тоже удивился: взгляд перестал быть стеклянным, метнулся на миг к Алёше и снова застыл.

— А вот так, — довольно рассмеялся мой братик. — Я говорю про женщин.

После короткой паузы, пока мы осмысливали сказанное, он пояснил:

— Смотрите: подушевая подать считается по мужским душам, земельные наделы — тоже, а значит, и выкупные платежи. То есть женщины не несут податей, не имеют земли, но при этом могут свободно уходить из общины без выкупа увольнительного приговора. Это как раз то, чего ты хочешь, верно? — выпалил он с довольным видом.

Я хлопала глазами, переваривая информацию. И правда — за всё время я ни разу не подумала о женщинах. Они словно растворились в тени мужиков. Но если слова Алёши верны…

— А еще у мужа и жены раздельная собственность, — прошелестела Саша. — И имущество, оформленное на жену, никто не сможет отнять.

— Только женщины не имеют собственных паспортов и вписаны в паспорта мужчин, — ровным голосом заметила Груня. — Так что их «свобода» весьма условна. Больше всего прав у вдовы с сыном — как у нашей Маруси совсем недавно. Но и они вынуждены платить за своих детей, чтобы иметь возможность уйти из общины хотя бы на заработки. А меньше всего прав у вдов с дочерьми: наделы им не положены, но от мужниных долгов и выкупных платежей их никто не освобождает.

— То есть землю не дают, а платить заставляют? — не поняла я.

— Да, — вступил Антип с едва уловимой горечью в голосе. — Чего бабе землю то давать? Она её всё равно обработать не сможет… А долги? Кто ж захочет брать на себя ещё один хомут? Вот сход и решает, что жена за мужа платить должна. У неё, небось, добра припасено тайного…

Он резко выдохнул и отвернулся, костяшки пальцев побелели ещё сильнее.

— Ты так говоришь, будто сам…

— Сестра моя, — буркнул Антип. — Три дочки мал мала меньше у ней было, когда мужика её медведь задрал. Тогда-то я понял: уходить надобно. Не будет жизни простому мужику в общине. Одно ярмо император с нас сбросил, да другое наделось — ничуть не легче.

Алёша вскинулся:

— Ты будто крамолу говоришь! Император о вас, о мужиках, как о детях своих печётся!

Я хотела вступиться за Антипа, сказать, что брат преувеличивает, что Антип вовсе не имел в виду ничего дурного. Но тот неожиданно заговорил сам, голос обрёл твёрдость, плечи расправились, взгляд стал уверенным:

— Если вы, барин, правду за крамолу посчитали, можете приказать выпороть меня или жандармам нажаловаться — пусть в колодки закуют да на каторгу отправят. Чай, не впервой. Да только правда от этого кривдой не станет. Как не было свободы у мужика в крепости, так и сейчас нет. Раньше барин произвол творил, а нынче волей императора староста то же самое творит.

Брат мгновенно покрылся красными пятнами, набрал в грудь воздуха, чтобы сказать что-то резкое, но я не позволила. Со всей силы — так, что потом до вечера рука болела — ударила ладонью по столу и громко, чтобы никто не сомневался в моём праве вести разговор, заявила:

— Тихо! Никто никого пороть не будет! И уж тем более сдавать жандармам! Алёша, Антип, вы оба должны держать себя в руках. Антип, правду можно говорить и иначе, не задевая чувств собеседника. А ты, Алёша, прежде чем обвинять Антипа, разберись честно: кто прав, а кто виноват. А ведь от твоих слов правда кривдой не станет! Мы здесь собрались не для того, чтобы ругаться, а чтобы подумать, как помочь нашим мужикам выстроить более справедливые отношения с общиной.

Я выпалила всё на одном дыхании и замолчала, чтобы перевести дух. В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как где-то за спиной жужжит и бьётся об стекло несчастная муха.

— Вот уж не думала, — фыркнула Груня, разбивая паузу, — что скажу такое, но вы, Лариса Дмитриевна, слишком смело мыслите. Если узнают соседи о ваших замыслах, могут и донести куда не следует. Тогда неприятности будут у всех.

— Но почему?! — возмутилась я. — Я же ни к чему такому не призываю!

— Ну как же, — усмехнулась Груня, и я вдруг поняла, что в её словах больше сарказма, чем угрозы. — Вы идёте против устоявшихся порядков. Община — это привычная форма жизни крестьян. Если её разрушить, многие потеряют опору. Кто тогда землю обрабатывать будет? Страну кормить? Вы что ли за соху встанете? А подати кто платить будет? За каждым мужиком по отдельности бегать? Или, прости Господи, дворянство податями обложить? Это ж сколько тревог и вопросов возникнет…

Она покачала головой и закончила мягче:

— Лучше не говорить об этом вслух. Ежели услышит кто, могут быть последствия.

— Да я и не собираюсь ни с кем об этом говорить! — горячо возразила я. — Я вовсе не о судьбах родины думаю! Я думаю о конкретных людях. Мне важно, чтобы Васек через полгода не уехал в деревню. Чтобы Степан мог спокойно обрабатывать землю и не боялся, что его в любой момент отсюда прогонят. Мне выгодно, чтобы они жили достойно, а не прозябали в нищете, отдавая все деньги куда-то далеко.

Я выдохнула. В кабинете снова повисла тишина. Меня слегка потряхивало от выплеснувшихся эмоций. Никогда не думала, что скажу это, но, кажется, я начинаю понимать, почему люди порой ищут пути изменить то, что кажется им несправедливым.