6

— Госпожа Катрин, как вы оцениваете этот цвет для гостиной? — мужчина в огромном парике, который сидит так, будто его приклеили к голове, протягивает мне небольшой образец ткани — плотный бархат глубокого сине-фиолетового оттенка, почти чернильного, с лёгким переливом, когда на него падает свет.

— Положительно, — напускаю на себя важный вид и даже пытаюсь представить себе этот цвет на стенах, будто он уже там: как холодный сумрак ложится на лепнину, подчёркивает резные рамы, делает комнату похожей на уютную пещеру, где хочется сидеть с чашкой горячего чая и не замечать, как за окнами бушует ветер.

В голове тут же мелькает картина, как будут здесь смотреться тяжёлые портьеры в тон, кресла с обивкой чуть светлее, чтобы не было слишком мрачно, и пара ярких подушек, которые разбавят строгость.

— Да, этот оттенок будет смотреться благородно.

— Учитываю, — выдаёт господин Френнинг и, послюнявив карандаш — от этого простого, почти комичного жеста у меня внутри все сжимается от едва удерживаемого смеха. Но я благородно молчу, чтобы не обидеть специалиста, — делает у себя какие-то пометки в потрёпанном блокноте, страницы которого уже потемнели от времени и прикосновений. Буквы у него выходят витиеватые, будто каждая — это отдельный маленький шедевр, и я невольно задумываюсь, сколько домов он так оформил, сколько раз вот так старательно записывал чьи-то мечты.

— Давайте перейдём в столовую, — киваю я, стараясь говорить уверенно, будто точно знаю, чего хочу, хотя на самом деле просто чувствую, что стоять на одном месте нельзя: если я остановлюсь, то начну замечать, как скрипит половица под ногой, как из щели в стене тянет сыростью, как сам воздух здесь будто тяжелее, чем в других местах.

Мужчина покорно соглашается, ведь желание заказчика во всех мирах — закон, даже если этот заказчик — я, бывшая сварливая хозяйка, а теперь вдруг решившая, что может всё исправить.

Мы обходим весь дом от самого низа и до самой крыши, и с каждым шагом я всё отчётливее вижу, насколько он запущен.

В подвале пахнет плесенью и старыми яблоками, которые кто-то когда-то забыл в углу, и этот запах въедается в одежду, в волосы, будто хочет напомнить, что дом не сдастся без боя.

На втором этаже половицы прогибаются под ногами, и господин Френнинг каждый раз вздрагивает, будто ожидает, что сейчас провалится вниз. А когда я почти силком тащу его по полуразваленным ступеням на чердак, чтобы показать крышу, черепица с которой вот уже неделю как медленно сползает и падает на двор огромными кусками, он бледнеет так, что даже пудра на его лице кажется не благородной белизной, а болезненной бледностью.

Можно подумать, что этот чёртов дом начал линять, сбрасывая с себя старые чешуйки, и никак не может остановиться!

— Вот, посмотрите туда, господин Френнинг, — показываю я ему провалы в крыше и на те места, черепица с которых уже окончательно слезла, обнажив потемневшие балки, покрытые паутиной и пылью, будто кто-то нарочно укутал их в старые воспоминания.

— Как вы это оцените? Нашу крышу ещё можно спасти, или она уже окончательно поехала?

— Я думаю… госпожа Катрин, — он даже обтирает пот платком, и в этом жесте столько отчаяния, что мне на секунду становится его жаль. Он явно привык к уютным гостиным и аккуратным спальням, а не к этим руинам, где каждый гвоздь будто смеётся над человеческой волей. — Что ваша крыша действительно окончательно поехала! Сюда даже подниматься опасно! Идёмте отсюда скорее!

Мы спускаемся вниз, и господин Френнинг делает последние пометки в своих записях дрожащими руками.

Вот как его моя крыша поехавшая напугала!

А мне-то как от неё страшно, если честно! Того и гляди нам всем на голову свалится.

Муженька-то мне не очень жаль — симулянт проклятый, который уже неделю ходит с перебинтованной головой и делает вид, что каждое движение причиняет ему невыносимую боль. А вот себя родимую, Марту и даже сутулую собаку, которую я именую теперь Берти, очень даже жаль. У этой собаки такой доверчивый взгляд, будто она верит, что всё обязательно будет хорошо, даже если весь дом рухнет.

— Я подготовлю проект реконструкции и приеду к вам на утверждение на следующей неделе, госпожа Катрин, — господин Френнинг откланивается, слегка наклоняясь, и в этом поклоне столько облегчения, что я понимаю: этот парень рад, что выбрался из нашего дома живым.

Я передаю ему небольшой мешочек монет за его труды — тяжёлый, приятно звякающий, и он принимает его с таким видом, будто это не плата за работу, а спасение от чего-то худшего.

— Всего доброго, господин Френнинг, — говорю я спокойно, хотя внутри всё ещё гудит от напряжения, будто я только что удержала на плечах целую крышу, пусть и мысленно.

— Кто это был? — мой перебинтованный муженёк тут же появляется перед моим взором, словно ждал за углом, пока за господином Френнингом закроется скрипучая дверь.

В его глазах мелькает что-то похожее на любопытство, смешанное с подозрением, будто он пытается понять, что за игру я затеяла.

— Тот, кто может сделать из этого го… конфетку, — я мило улыбаюсь, стараясь вложить в улыбку всю ту уверенность, которой на самом деле у меня не так уж много.

Но мой муж становится только мрачнее, будто моя улыбка — это не признак надежды, а признак беды.

— Что с тобой произошло, Катрин? Я тебя не узнаю! Неделю назад ты была обычной сварливой ведьмой, но после случая на скотном дворе тебя словно подменили. Денежки решила на поместье тратить. Меня обормотом реже раза в четыре называешь… Может, тебе тоже стоит голову перебинтовать? — в его словах столько привычной язвительности, что на секунду мне хочется сорваться и ответить ему тем же, вернуть всё на свои места, чтобы снова быть той сварливой хозяйкой, которую он знает.

— Ага… Ещё чего! Тебе бы уже тоже, Руперт, не мешало бинты снять и прекратить придуриваться! — отрезаю я, и голос мой звучит твёрже, чем я ожидала. — Как было уже не будет. Может, пора это наконец понять? Или ты до конца своих дней болезного корчить из себя будешь? Да и не такая я ведьма… как раньше. Может, я исправилась? Тебе это в голову твою замотанную не приходило?

Он смотрит на меня поражённо, словно видит в первый раз, будто за этой привычной оболочкой вдруг проступило что-то новое, незнакомое, и он не знает, как к этому относиться.

Верит или нет… фиг его знает. В его взгляде мелькает сомнение, смешанное с чем-то похожим на уважение, но он тут же прячет это, отводит глаза, будто боится, что я замечу.

— Если ты действительно выполнишь всё то, что вроде как задумала, тогда я и поверю, что ты действительно изменилась, — произносит он тихо, почти себе под нос, и уходит в соседний зал, чтобы продолжать давить там кресло своей пятой точкой, как делал это последние дни.

Я уже хочу с досады топнуть ногой, хоть и опасаюсь, что от этого снова в доме что-нибудь отвалится — может, люстра, может, кусок лепнины, а может, и целая стена.

Но в этот момент возле своих ног я слышу пронзительный тихий скулёж, такой жалобный и в то же время доверчивый, что злость тут же тает.

— Берти, моя ты хорошая, — треплю я за ухом нашу собаку, сутулую, с немного грустными глазами и вечно опущенным хвостом, который, впрочем, сейчас слегка подрагивает, выдавая радость. — Кажется, ты первая поняла, что я теперь не та Катрин, что была тут раньше. Вот только мой муженёк этого понять никак не хочет.

Мы выходим на залитый солнцем двор, и я швыряю довольной собаке палку — простую, чуть потемневшую от дождя, но для Берти она словно сокровище.

Та с заливистым лаем бежит за ней, подпрыгивает, хватает зубами и приносит обратно, будто хочет сказать: «Смотри, я могу быть полезной, я могу делать что-то хорошее».

Я смеюсь, и этот смех звучит непривычно громко среди старых стен, будто сам дом удивлён, что здесь снова могут звучать такие звуки.

В проёме окна я замечаю фигуру своего мужа — он стоит там, наполовину скрытый тенью, и смотрит на нас. На секунду наши взгляды встречаются, и в его глазах мелькает что-то, что я не успеваю разобрать. Что-то похожее на удивление, тревогу или, может быть, надежду.

Но он быстро скрывается внутри, будто испугался, что я увижу слишком много.

Что ж… пусть подглядывает!

Может, так он поймёт, что я не его жена — не та Катрин, которую он знал.

Вот только если поймёт, то что будет делать? Вот в чём вопрос.

И от этой тревожной мысли у меня внутри всё сжимается, потому что я и сама не знаю ответа.