5

— Дорогой мой муж, у нас деньги есть? — задаю этот неожиданный вопрос, пока моя страдающая от небольшого пореза на голове вторая половинка пытается намотать на вилку спагетти.

В комнате висит тяжёлый запах подгоревшего масла и чего-то кислого — видимо, опять Марта переборщила с уксусом в соусе. Свет из проёма, где когда-то было окно, ложится косыми полосами на стол, выхватывая из полумрака крошки, скрученные витки пасты и усталое лицо мужа, на котором сейчас застыло выражение почти обиженного недоумения.

Муженёк аж вилку роняет от неожиданности — она звякает о край тарелки, и этот резкий звук будто подчёркивает всю нелепость моего вопроса.

На секунду даже кажется, что в доме стало тише, будто даже ветер, вечно свистящий сквозь щели, притих, чтобы послушать, что сейчас будет.

— У меня денег нет! — хрипит он, выпучив глаза так, будто я не про монеты спросила, а предложила ему прямо сейчас прыгнуть с крыши этой холупы, именуемой по недоразумению, усадьбой.

— Ты ведьма, всё до последнего медяка себе прикарманила, когда мы сюда перебрались, да ещё и заявила, что ни одной монеты на эту развалюху тратить не хочешь!

Он вновь берётся за вилку, словно его всё происходящее вообще мало касается, будто мы не в полуразрушенном поместье, а в уютном трактире на главной улице столицы.

Ну, подумаешь, ветер свищет через отсутствующие окна — зато не жарко. А что и зимой нам тут не жарко будет — так это дело десятое!

Он подцепляет спагетти, накручивает их, не глядя, и отправляет в рот, будто этим простым, привычным движением хочет вернуть себе ощущение нормальной жизни, которой у нас уже давно нет.

— Ясненько… Денег нет, но мы будем держаться, — выдаю сквозь стиснутые зубы, чтобы голос не дрогнул и не выдал, как сильно меня трясёт от бессилия. Принимаюсь ковыряться в своей тарелке, делая вид, что просто выбираю самый удачный виток пасты, а не пытаюсь отсрочить момент, когда придётся снова думать, как нам выживать.

Марта варит неплохие спагетти — это правда: тесто плотное, упругое, соус хоть и кисловат, но с пряными травами, которые она добавляет щедрой рукой. Однако аппетита совсем нет.

Нужно искать деньги и начинать как-то преобразовывать это место в приличный вид, иначе я скоро начну выть на луну через проём в стене, и тогда даже муж поймёт, что дело совсем плохо.

— Я пойду, приятного аппетита, — говорю ровно, поднимаюсь из-за стола и выхожу из полуразваленной столовой, оставляя там своего муженька-недотёпу, который потихоньку кормит свою любимую сутулую собаку, сидящую под столом.

Псина смотрит на него преданно, будто каждое крошево — это величайший дар, а муж делает это украдкой, будто боится, что кто-то его осудит.

Видно, настоящая госпожа Катрин такую кормёжку домашнего питомца запрещала. У неё в доме всё было по правилам, по расписанию, по этикету, а теперь тут царит эта неловкая, стыдливая свобода, когда можно делать то, что хочется, но всё равно чувствуешь себя виноватым.

Поднимаюсь на второй этаж, молясь всем местным божествам, чтобы лестница подо мной не провалилась, иначе на одного обитателя в обмотках тут станет больше. Ступени скрипят и прогибаются под каждым шагом, перила шатаются, будто вот-вот решат сбежать от этой развалины самостоятельно.

Я цепляюсь за них, чувствуя, что дерево под пальцами шероховатое, местами облупившееся, с занозами, которые так и норовят впиться в кожу.

Каждый шаг — это маленькая победа над домом, который явно не хочет, чтобы в нём жили. Но я добираюсь до отведённой мне комнаты благополучно, плюхаюсь на постель и тут же вздыхаю, потому что даже матрас встречает меня облачком пыли, которое медленно оседает в косых лучах света.

Нужно найти деньги. Они точно должны быть в этой комнате. Наверняка Катрин их куда-то припрятала. Своё сокровище, блин.

Я оглядываюсь, будто монеты могут сами выскочить из щели в полу и позвенеть, привлекая внимание. Но тишина, только где-то в углу шуршит мышь, напоминая, что я тут не одна. Начинаю методично обыскивать комнату. Выдвигаю ящики, переворачиваю шкатулки, трясу подушки, заглядываю под кровать, шарю по полкам.

Пух и перья летят во все стороны, кружатся в воздухе, оседают на волосах, на одежде, на полу, превращая комнату в поле битвы с невидимым врагом.

Но ничего похожего на деньги нет и в помине. Ни мешочка, ни свёртка, ни даже одинокой монеты, забытой в складке ткани.

Проклятье! Да за что мне это?! Хочется рвать и метать, но, кажется, уже нечего: я и так разнесла практически всю комнату, и теперь она выглядит так, будто по ней пронёсся ураган, а я — единственная, кто выжил после него.

Сажусь на край кровати, опускаю голову и на секунду позволяю себе просто выдохнуть, чтобы не закричать от досады. Потом снова поднимаю взгляд, обвожу глазами комнату, будто она может дать мне подсказку, и вдруг в голове щёлкает мысль, простая и в то же время такая очевидная, что даже стыдно, что не подумала раньше.

Может, деньги вовсе и не здесь?

Что интересно делала сама Катрин на скотном дворе? Ну уж точно не гусей со свиньями кормить ходила.

Я очнулась посередине скотного двора — значит, сама хозяйка этого тела могла, например, откуда-то упасть. С крыши высокого сарая. Запрятала там денежки и, не удержавшись, свалилась.

Ну а чем не идея? Может, она сначала ценные монетки в комнате прятала, а потом узнала, что муженёк их как бы ненароком ищет каждый раз, когда её нет поблизости. Вот и понесла перепрятывать непосильным трудом нажитые денежки в такое место, где он и искать не станет. Эту версию стоит проверить немедленно!

Спускаюсь вниз, выхожу через заднюю дверь, и сразу меня накрывает совсем другой мир — мир запахов, звуков и движения. Скотный двор живёт своей жизнью, будто ему нет никакого дела до наших бед. Свиньи хрюкают, толкаются у корыта, отбрасывают друг друга, чтобы занять место поближе к еде, и их влажные пятачки блестят на солнце.

Гуси вытягивают шеи, шипят, делают резкие выпады в сторону всего, что движется, и кажется, что они готовы объявить войну любому, кто посмеет нарушить их гусиный порядок.

Куры бегают туда-сюда, поднимают пыль, клюют что-то невидимое, а козы смотрят на меня с таким спокойным любопытством, будто знают все мои секреты и просто ждут, когда я сама всё расскажу.

И тут я замечаю барана — крупного, с тяжёлыми изогнутыми рогами, который смотрит на меня не мигая, будто оценивает, насколько я подходящая цель для демонстрации своей силы. Он делает шаг вперёд, потом ещё один, и я понимаю, что сейчас он решит, что я вторглась на его территорию, и пойдёт в атаку.

Сердце подпрыгивает, выполняя в груди двойное сальто, я делаю инстинктивный шаг назад, но баран не собирается давать мне время на раздумья. Он трясёт головой, будто разгоняет кровь, и устремляется вперёд.

— Твою баранью мать! Я из тебя шашлык сделаю! — грожусь я, показывая ему кулак, но кажется он мои угрозы на рогах вертел.

Я едва успеваю увернуться — проскальзываю в сторону, чувствуя, как воздух рядом со мной дрожит от его рывка, а земля под ногами вздрагивает от тяжёлых копыт.

В панике вбегаю в здание сеновала — дверь хлопает за моей спиной, отрезая меня от двора, и на мгновение становится тише, только слышно, как где-то наверху шуршат мыши и тихо сыплется пыль. Пахнет сухим сеном, пылью и чем-то травяным, горьковатым, будто лето здесь законсервировали в каждом стебельке.

Поднимаюсь по деревянной лестнице, ступени которой скрипят под каждым шагом, и каждый скрип отзывается где-то внутри, напоминая, что я здесь чужая, что это место не создано для спасения, но сейчас мне нужно именно спасение — спасение от барана и от безденежья.

Наверху сено лежит рыхлыми, неровными пластами, будто кто-то уже рылся здесь, но бросил на полпути. Я начинаю разгребать сено, погружая руки в сухую, колючую массу, чувствуя, как травинки цепляются за кожу, как пыль оседает на лице, лезет в нос, заставляет чихать.

Двигаюсь вперёд, метр за метром, надеясь на чудо, и с каждой минутой надежда тает, а досада растёт. Уже чертыхаюсь с досады, шепчу ругательства, которые не стала бы произносить при муже, и тут пальцы натыкаются на что-то твёрдое, угловатое, явно не похожее на сено.

Сердце замирает, а потом начинает колотиться так, что кажется, его слышно даже на скотном дворе.

Тяну находку из сена, стряхиваю травинки, и передо мной оказывается небольшая шкатулка — деревянная, с потускневшей резьбой и медными уголками, которые когда-то, наверное, блестели.

Руки дрожат, когда я открываю крышку, и в следующую секунду хочется смеяться и плакать одновременно. Внутри лежат монеты — серебряные и золотые, уложенные аккуратными стопками, будто Катрин хотела не просто спрятать их, а сохранить для чего-то важного.

— Е-е-е-есть!

Наконец-то я счастлива. Есть деньги на ремонт разваленного поместья, на новые окна, на нормальную мебель, на всё то, что превратит эту развалюху в дом, где можно жить, а не просто выживать.

Я сжимаю шкатулку в руках, чувствую её вес и понимаю, что впервые за долгое время у меня есть не просто план, а реальные средства для его осуществления.

И пусть впереди ещё много работы, пусть муж будет ворчать, а дом — сопротивляться каждому гвоздю, сейчас у меня есть то, с чего можно начать.