4

Как только я убеждаюсь, что в шатёр больше никто не ворвётся — ни упертый муж Катрин, ни кто-либо ещё, — с сожалением поднимаюсь из душистой воды.

Тёплая влага стекает по коже, а воздух тут же касается её прохладными потоками, заставляя слегка вздрогнуть. Пена оседает, и вместе с ней будто уходит та короткая иллюзия беззаботности, которую дарили мыльные пузыри и горячая вода.

Заматываюсь в поданную мне муженьком ткань — огромный кусок белой материи, тяжёлый от влаги и пахнущий сушёной лавандой и дымом очага.

И что мне теперь отсюда в этой простыне дефилировать?

Мысль звучит почти комично, но веселья в ней ни капли. Я оглядываюсь по сторонам, будто надеясь найти где-нибудь за кадкой с каким-нибудь растением приличный халат или хотя бы какое-то платье служанки. Но нет — только лохань, баночки, склянки да этот нелепый кусок ткани. Чувствую себя одновременно уязвимой и до смешного нелепой.

Можно подумать я не хозяйка целого особняка, пусть и полуразваленного, а героиня какой-то абсурдной театральной постановки, где забыли выдать нормальный костюм.

В этот момент в шатёр входит Марта с ворохом одежды — аккуратно сложенной, но явно не новой. Ткань местами выцвела, кружева слегка потемнели от времени, но всё чистое, выглаженное, пахнущее свежим воздухом и сушкой на солнце. В её движениях нет суеты, только спокойная уверенность человека, который знает своё дело и не собирается никого смущать лишними взглядами.

— Вот, госпожа Катрин, я принесла для вас одежду, — говорит она тихо, словно заранее понимает, как мне сейчас нужна эта простая помощь.

От облегчения мне просто хочется расцеловать эту женщину. Честное слово.

Вместо этого я лишь выдыхаю, будто из груди выходит весь накопившийся за день тяжёлый воздух, и улыбаюсь так искренне, как, наверное, не улыбалась с самого момента, как очнулась в этом теле.

— Спасибо, Марта, — голос звучит чуть хрипловато, будто я слишком долго держала всё напряжение в себе. — Помоги мне, пожалуйста, одеться. Если я сейчас попытаюсь сама во всём этом разобраться, то, боюсь, запутаюсь в юбках и рухну прямо тут.

Марта кивает, не задавая лишних вопросов, и подходит ближе. В её глазах нет ни любопытства, ни злорадства — только готовность помочь.

— Сейчас, сейчас, госпожа, — тихо бормочет она, расправляя слои ткани. — Сначала вот эту нижнюю рубашку, она мягкая, не будет царапаться. А потом корсет… но не будем его сильно затягивать, ладно? Вы и так сегодня набегались.

Я киваю, позволяя ей делать свою работу. Марта ловко накидывает на меня тонкую льняную рубашку, ткань приятно скользит по коже, впитывая остатки влаги. Потом она берёт корсет — удивительно не жёсткий, как я наивно ожидала, а простой, домашний, с широкими лентами.

— Не люблю я эти корсеты, — бормочет Марта почти про себя, аккуратно укладывая его поверх рубашки. — Но без него никак! Госпожа должна выглядеть достойно, даже если весь дом разваливается по кирпичику.

Она завязывает ленты, но действительно не тянет их до хруста рёбер, и я мысленно благодарю её за эту маленькую заботу. Дальше идут нижние юбки — их несколько, и каждая добавляет объёма, будто меня укутывают в облако.

Марта поправляет складки, разглаживает неровности, и в ее движениях столько удивительной заботы, что на секунду мне становится тепло не только от воды, а от самого факта, что здесь есть кто-то, кто просто делает своё дело, не требуя взамен ни объяснений, ни благодарностей.

Наконец, она накидывает верхнее платье — тёмно-зелёное, с неброской вышивкой по лифу и рукавам. Ткань не шёлковая, не роскошная, но добротная, плотная, созданная для того, чтобы выдерживать и ветер, и дождь, и долгие дни, когда нужно просто держаться и делать своё дело.

Марта застёгивает крючки, поправляет воротничок, отступает на шаг и смотрит на меня, чуть склонив голову.

— Ну вот, теперь вы настоящая красавица, — говорит она с лёгкой улыбкой, в которой нет лести, только искреннее удовлетворение от хорошо сделанной работы.

Я невольно провожу ладонью по ткани, чувствуя, как она ложится по фигуре, не сковывая, но и не позволяя забыть о местных приличиях.

Выхожу из шатра и возвращаюсь в развалины особняка. Солнце уже не такое яркое, как было до этого, его лучи стали мягче, будто сами стараются не тревожить эту полуразрушенную красоту. Тени легли по углам, подчёркивая трещины в стенах и провалы окон, и от этого дом кажется не столько зловещим, сколько усталым — будто он долго боролся с непогодой и временем, а теперь просто ждёт, хватит ли у кого-нибудь сил ему помочь.

Если мне придётся тут жить, с этим нужно будет что-то делать. Не сегодня, не завтра, но обязательно. Иначе эти стены рано или поздно возьмут верх над всеми нашими стараниями.

Муженёк обнаруживается там же, где и до этого, — в покосившемся кресле, которое выглядит так, будто его собрали из обломков трёх других кресел. Возле него лежат уже приготовленные чистые бинты, аккуратно свёрнутые в тугие рулончики, а на его коленях тихо посапывает, свернувшись клубочком, его любимица — собака сутулая.

Мордочка у неё умиротворённая, уши подрагивают во сне, и от этой картины вдруг становится чуть спокойнее на душе. Надо будет хоть ей кличку дать, что ли…

«Сутулая» звучит обидно, а она, кажется, вполне заслуживает чего-то более достойного. Может, Грета?

— О, наконец-то! Я уж думал, ты вновь проигнорируешь меня, — тянет он с наигранным драматизмом, но потом осекается, будто внезапно вспоминает моё обещание превратить его в жабу.

В его глазах мелькает что-то похожее на уважение — или, по крайней мере, на осторожность.

— Как видишь, я здесь. Приступим? — говорю спокойно, стараясь не выдать, что внутри меня всё ещё бурлит смесь раздражения и неловкости.

Захожу ему за спину и начинаю осторожно разматывать бинты, которые, кажется, уже присохли к его макушке. Ткань прилипла к коже, и приходится действовать медленно, чтобы не причинить лишней боли.

Он морщится, но не дёргается, будто старается показать, что терпит ради чего-то большего, чем просто перевязка. Кое-как удаётся снять старые бинты, и передо мной открывается не такая уж страшная картина. Пара шишек, небольшое рассечение, уже начавшее затягиваться.

Да, он скорее придуривается, чем реально страдает от всего этого.

— Ну что там? — спрашивает он, словно хочет продолжить свою фразу словами «я буду жить?», но сдерживается, не желая выглядеть слишком уязвимым.

— Ничего страшного. Сейчас всё будет, — отвечаю уверенно, хотя сама не до конца понимаю, что именно собираюсь делать.

Уже хочу просто промыть ему ранку и перебинтовать вновь, но в тот момент, когда мои пальцы едва касаются его кожи, из них вдруг вырываются лучи голубоватого свечения — неяркие, но отчётливо заметные, будто внутри меня вспыхивает крошечный фонарь.

Мой пациент тут же хватается за голову и вздрагивает, будто по нему пробежал электрический разряд.

— Ай-ай! Что ты делаешь?! — кричит он. Я слышу в его голосе столько искреннего испуга, что я сама замираю, не понимая, что только что произошло.

Знала бы я сама, что это было… Магия Катрин, видимо, живёт во мне не по моему желанию и не по моим правилам. Она просыпается сама, когда ей вздумается, и я никак не могу её контролировать.

— Всё-всё, потерпи! Моё лечение почти закончилось! — поспешно шепчу, стараясь звучать спокойнее, чем чувствую себя на самом деле.

Стараюсь больше не касаться его кожи, чтобы не спровоцировать новую вспышку, и аккуратно промываю ранку.

Потом я ловко, почти не задумываясь, бинтую его голову, укладывая ткань ровно, без складок.

— Фух… Кажется, готово, — выдыхаю я, отступая на полшага и оглядывая свою работу. Выглядит аккуратно, не идеально, но достаточно, чтобы рана была защищена.

— Спасибо, дорогая. Мне стало легче, — говорит он тихо, и эти слова для меня — прямо как ушат холодной воды.

«Спасибо» и «дорогая»… Это так неожиданно и приятно после всех его обзываний меня ведьмой, что на секунду я даже теряюсь, не зная, как на это реагировать.

Ну вот, муженька подлатала.

Теперь нужно приниматься за ремонт этой развалины. Не знаю, с чего начать — с крыши, с окон, с пола, который местами уже прогибается под ногами. Но главное это то, что у меня есть цель.