3

Стою посреди этого чёртового полупустого и полуразрушенного зала — и даже не знаю, за что схватиться в первую очередь.

То ли за швабру, чтобы хоть как-то привести всё это в божеский вид, то ли за сердце, которое колотится в ритме перепуганного зверька от осознания, во что я вляпалась.

А может, вообще схватиться за муженька той самой Катрин, чьё тело я теперь занимаю, и хорошенько его встряхнуть, чтобы в нём хоть капля деятельной энергии проснулась?

Потому что от его как видно бесконечных флюидов страдания, кажется, уже плесень по углам ползёт.

— Ты собираешься мне сегодня голову перебинтовывать? — вновь подаёт голос этот вечный страдалец, и от его тона у меня внутри всё поджимается. — Между прочим, всё это случилось из-за тебя. Я ведь говорил, что стропила прогнили. А ты: «Лезь давай, нормальные они». Может, ты просто хотела от меня избавиться?

Смотрю на этого обормота в обмотках, что минуту назад обозвал меня ведьмой, — и даже не знаю, что сказать.

Возможно, прежняя Катрин и правда была не прочь от него избавиться.

Его нытьё, наверное, доводило её до зубной боли, до ощущения, когда хочется одновременно все рвать, рыдать и швырять тарелки в стену.

В его глазах столько укоризны, что можно подумать я не просто не подстраховала его на крыше, а лично подпилила каждую балку.

— Перебинтую, не ной! — рявкаю я, и у меня аж скулы сводит от его скептического взгляда, будто он заранее не верит ни одному моему слову.

— Вот только переоденусь. Или тебя совсем не смущает, что я только что вернулась со скотного двора?

Показываю ему на свою перепачканную фигуру и от омерзения и специфического аромата, который теперь прочно въелся в ткань и, кажется, в саму кожу, хочется зажать нос обеими руками.

Хочется просто исчезнуть на пару минут, смыть с себя этот день и заодно все эти странные обязанности, свалившиеся на меня вместе с чужим телом.

— А я думаю, что ты не просто на скотный двор ходила, женушка, — он начинает тихо хохотать, глядя на мой изгвазданный вид, и в его ухмылочке столько ехидства, что хочется запустить в него чем-нибудь тяжёлым. — Я думаю, ты там… купалась.

Он заходится в таком диком хохоте, что в конечном итоге хватается за голову, будто сам себе причинил боль этим смехом. Голова бо-бо, видимо. Так ему и надо! Пусть знает, каково это — быть объектом насмешек.

— Ага… и с хрюшками взасос целовалась! — огрызаюсь я, лихо разворачиваюсь на каблуках, которые на фоне всей этой разрухи выглядят до нелепости изящно, и выхожу из этого полуразваленного зала, оставив там этого обормота наслаждаться смехом надо мной.

Пусть потешится, пока может.

Как только я с силой захлопываю за собой дверь, на порог особняка входит уже знакомая мне Марта. Её лицо вновь озабоченное, но в глазах — спокойная готовность ко всему, будто она заранее знает, что день будет непростой, а значит, надо просто делать своё дело и не задавать лишних вопросов.

— Марта, я могу принять ванну? — спрашиваю я, стараясь, чтобы моя просьба прозвучала обыденно, хотя внутри всё ещё кипит от недавней перепалки.

— Конечно, госпожа Катрин, сейчас… сейчас… — она торопливо оглядывается, будто ищет невидимую подсказку, как лучше всё устроить. — Я натаскаю воды в лохань. Вы пока выходите во двор.

Чего? Я читала несколько таких историй про господ прошлых веков, и ни в одной из них господа не принимали ванну — а точнее, лохань — во дворе.

В тех книгах всё было чинно и благородно! Тёплые комнаты, слуги, огромные ванны на вычурных ножках.

А тут… какие-то неправильные господа. И моются они в неправильных ваннах! Но спорить сейчас нет сил, поэтому я снова выхожу на улицу, покорно подчиняясь местным обычаям.

Хорошо так… могло бы быть, если бы я сейчас, домыв чёртово окно в своей настоящей жизни, вернулась в свою уютную квартиру, налила себе чашечку кофе, побаловала себя печенькой за труды на оконно-рамочном поприще.

Только вот вместо этого я стою посреди залитого солнцем двора неизвестно где, и на спине моей засохла корка грязи и характерной коричневой субстанции, о которой я сейчас даже думать не хочу.

Невдалеке я замечаю что-то вроде шатра в цветочек — лёгкая ткань, натянутая на деревянные опоры, выглядит почти празднично, будто кто-то решил устроить пикник прямо посреди этого запустения.

И что, интересно, там? Любопытство, смешанное с усталостью, тянет меня туда, и я захожу внутрь.

А там — огромная деревянная лохань, грубо сколоченная, крепкая, по краям стоят какие-то баночки, скляночки, похожие на аптечные пузырьки, только вместо этикеток на них аккуратные восковые печати.

Шампуни, видно, местные.

Мочалка даже есть — из ошмётков какого-то растения, жёсткая на вид, но, наверное, отлично оттирает грязь.

Пока я всё это с интересом осматриваю, за моей спиной полог шатра распахивается, и входит Марта с полными вёдрами горячей воды. Пар поднимается над вёдрами, и от этого простого, почти волшебного тепла становится чуть легче.

Я присаживаюсь на стул, пока Марта снова и снова уходит и возвращается, таская и таская воду. Вёдра тяжёлые, я вижу, как напрягаются её плечи, как она старается не показывать, насколько устала. И мне её даже жаль становится — это ведь какой труд. Снова и снова подниматься по ступеням, нести эту тяжесть, не жалуясь, не ропща.

— Вот, госпожа Катрин, лохань готова, — Марта обтирает пот со лба, и я вижу, что она действительно выложилась, чтобы устроить мне эту маленькую роскошь.

— Спасибо, Марта, — говорю я искренне, потому что понимаю, что без неё я бы сейчас стояла посреди двора и просто скребла себя краем подола.

— Вам помочь, госпожа? — спрашивает она, чуть склонив голову, и в её голосе нет ни намёка на осуждение, только забота.

— Нет, спасибо, я справлюсь сама, — отвечаю я, потому что сейчас мне хочется хотя бы пять минут побыть наедине с собой, без чужих глаз и чужих ожиданий.

Марта, покачав головой, выходит из шатра, плотно прикрыв за собой полог, а я же, наконец, как можно быстрее стягиваю с себя грязное платье, корсет, кучу нижних юбок — кажется, конца и края этой одежде нет.

Как женщины вообще могли во всём этом ходить, дышать, двигаться, не теряя сознания от тяжести и тесноты?

Наконец, стянув с себя грязные чулки, я погружаюсь в горячую воду, опускаюсь ниже, чтобы намочить волосы, и принимаюсь за мытьё.

Баночки и скляночки по краям лохани не внушают доверия. Кто знает, что там намешано, какие травы и порошки, способные превратить волосы в паклю или кожу в наждачную бумагу. Но тут я замечаю кусок вроде как привычного мне мыла — простого, без затей, но такого желанного. Берусь за него, и, о чудо, оно мылится так хорошо, что вокруг меня мгновенно образуется целое облако ароматных воздушных пузырьков.

Ну просто пенная голая вечеринка!

Выдуваю мыльные пузыри, запускаю их в воздух, и они, лёгкие и переливчатые, взмывают вверх, на секунду превращая этот странный шатёр в какое-то волшебное место.

Я даже не сразу замечаю, что на моей личной, сильно пенной и крайне голой вечеринке появился кто-то ещё. А точнее — уже знакомый мне несчастный страдалец, который, кажется, ошибся местом своего назначения и вошёл не в тот шатёр.

— Ты зачем сюда пришёл? — мой голос уж никак не выражает дружелюбия, скорее, в нём слышится угроза, готовая вырваться наружу.

— Просто подумал, что ты ушла и снова обо мне забудешь. А перебинтовать-то меня надо, — он показывает мне на свою голову, и мне хочется скривиться от досады. Вот он, момент, когда даже горячая вода и пена не спасают от реальности.

— Не видишь, я занята? Иди к Марте, пусть она тебя перебинтует, — отрезаю я, надеясь, что он поймёт намёк и исчезнет так же внезапно, как появился.

— Ты ведь не просто бинтуешь, Катрин. Ты ведь ещё и руками лечишь, ведьма! А Марта — простой человек, и так не может. А меня, знаешь ли, головные боли мучают. Ты уже третий день избегаешь этой своей обязанности, — в его голосе столько обиды, что на секунду мне даже становится неловко, но я быстро гоню это чувство прочь.

Вид у него такой возмущённый, словно я ему не только в этом постоянно отказываю, но и платежи по супружескому долгу всё время просрочиваю. От этого сравнения меня почти разбирает смех, но я сдерживаюсь — сейчас не время для веселья.

— Ладно уж! Где полотенце? — вздыхаю я, сдаваясь, потому что понимаю, что если не сделаю это сейчас, он будет ходить за мной по пятам и ныть до тех пор, пока я не взорвусь.

— Вот, держи, — этот нахал подаёт мне огромный кусок белой тряпки, похожей на простыню, и смотрит на меня немигающим и предвкушающим взглядом, будто надеется увидеть что-то, что ему не положено.

Вот он, значит, чего захотел! Зрелищ ему подавай!

— Отвернись! — шиплю я на него, чувствуя, как во мне просыпается что-то дикое, первобытное, готовое защищать свою уязвимость любой ценой. — А то я тебя в жабу превращу!

И плевать мне, как это выглядит, и на то, что он муж этого тела, тоже. Сейчас он просто назойливый тип, который нарушает мои границы.

Я уж думала, что он начнёт спорить, качать права, доказывать, что имеет право видеть меня в любом состоянии. Но муженёк даже выскакивает из шатра, пожелав мне удачно домыться, будто и правда поверил в мою угрозу.

Вот как надо запугать мужа, чтобы он был таким покладистым?

Неужели хозяйка этого тела действительно была столь сильной ведьмой, что одного её недовольного взгляда хватало, чтобы все вокруг ходили по струнке?

Или это просто я кажусь ему сейчас настолько непредсказуемой, что проще послушаться, чем спорить?

В любом случае, я пользуюсь этой короткой передышкой, смываю пену и пытаюсь собраться с мыслями — потому что впереди ещё столько всего, что даже страшно подумать.