2. Прощай

Я вышла, как деревянная кукла. Послушно спустилась вниз, мазнув невидящим взглядом по испуганным лицам детей. Оба застыли у подножья лестницы, как нашкодившие котята, вцепившись друг в друга.

Прошла мимо, а после вернулась.

Встала напротив сына. Подняла глаза на своего котика, зайчонка, мышку-норушку, ясный месяц, и спросила:

— Ты хотел, чтобы я это увидела, Дан?

Красивое виноватое лицо дрогнуло, поплыло, обнажая хищную резкость черт, жесткость линий. Мой мышонок, когда-то прятавшийся под юбку от грозы и проделок сестрицы, на моих глазах становился мужчиной. И этот мужчина мне не очень нравился. Я бы, пожалуй, за такого замуж не пошла.

Побоялась бы.

— Да, мать. Так было надо.

Он говорил что-то еще, и заводился от собственных слов еще больше. Нос заострился, глаза стали ледяными и колючими. В любой другой раз я бы легонько взъерошила его упрямый чуб, чтобы успокоить, но руки стали просто чугунными. Не поднять.

— Я увидела, Дан.

Медленно развернулась и двинулась к зале, полной огней и смеха.

Бестрепетно прошла в центр, присоединившись к одной из самых крупных стаек дракониц, обсуждавших интерьерное решение залы.

— Это рисовал Гонзо? Какая… смелость. Это… это потрясающе!

— Не Гонзо, он поклонник классики, а здесь… Действительно смело.

Драконицы столпились около стены и восхищенно ахали, скользя бриллиантовыми пальчиками по контурам рисунков.

Залу я обустраивала сама. Нам с Берном было по двадцать пять, и у нас не было особых денег. Артефакторика уже приносила доход, но мы еще лет семь покрывали долги, так что я изворачивалась ужом, чтобы сделать свой дом прекрасным.

Идея выложить фреску из речных камней оказалась благословением божьим. За сущие копейки я наняла двух ловцов, носивших мне самые симпатичные из камней и небитые ракушки, а следом взяла талантливого вея, который из кругляшей и полосок выложил сцены из местного божественного талмуда.

А через полгода выкупила потрепанный, проеденный мышами засаленный ковер у одной знатной старухи. Она бы и так его выкинула, но мне продала, азартно торгуясь за каждый грош, как боженька. А когда продала, неожиданно отдала даром четыре антикварных светильника и мебель для гостиной, которые вместе тянули на пару сотен золотых.

Отмытый ковер, вернувший свой бирюзовый цвет, я залатала розоватыми кругляшами в виде ракушек, подчеркивая морскую тематику на первом этаже.

Но больше всего я возилась с цветником, смотревшим в окна розовой градацией. Основная тонкость состояла в том, чтобы разместить цветы и многолетник ярусом, создавая резную полутень, сквозь которую пробивается солнце. В солнечные дни, которых в Вальтарте было подавляющее большинство, в зале творилось таинство морского дна, где по голубовато-золотым стенам скользили неуловимые тени водорослей и рыбок.

— Это обычные морские камушки, вейры. Сама выбирала.

В две секунды я потеряла статус тени, и меня с головы до ног засыпали вопросами, кто сделал такую красоту, кто ее придумал, а самое главное во сколько это обошлось?! В сотню золотых? Или нет, в две, три, четыре сотни?

— Почти, вейры.

В два золотых. Два долбанных золотых, один из которых ушел на ковер.

Спину жгло чьим-то взглядом, и я обернулась. Из противоположного угла на меня смотрела недавняя вейра с лорнетом и еще парочка таких же усыпанных бусами вейр, скучковавшихся около любовницы моего мужа. Судя по радостно блестящим глазам, та уже поделилась с ними маленькими грязными секретиками. От богини, сошедшей к смертным, не осталось и следа. Передо мной была умная высокопоставленная девица, вложившая свою молодость, титул и драконью каплю в хороший проект. В моего мужа.

Темные глаза, горящие держим вызовом, встретились с моими, и я чуть наклонила голову, приветствуя любовницу мужа, как одну из мимолетных знакомых, а после отвернулась. Не думала же она, что я устрою дебош или вылью ей грог на голову.

В груди совсем онемело.

Еще когда Берн горел от страсти, а дети жались к моим юбкам, я часто прокручивала в голове возможные стратегии своей судьбы. Одна, в чужой стране, зависимая от клана, которому не принесла дивидендов. При разводе я теряла дом, детей и титул, и тогда бы уже мои дети зависели бы от покровительства клана. Сложно остаться любимыми детьми, когда в доме хозяйничает другая женщина. Эта женщина будет любить собственных детей, а не Дана и Дафну.

Нафантазированные стратегии пугали меня до дрожи.

Вальтарта ценила силу и магию. Мне же было нечего предложить стране взамен на свое благополучие.

Темная сторона моей души всегда боялась и стояла на страже детских интересов, отслеживая любой шорох в округе: от разбившейся тарелки до мировой политики.

Но последние пару лет я расслабилась. У нас появились неожиданно большие деньги, страсть мужа, наконец, ушла, наши вечера стали полны покоя и дружеского рабочего общения, и я забылась. Расслабилась. Перестала дергаться от каждого стука в дверь.

Меня потянули за рукав, насильно возвращая в диалог.

Вейры хотели бы осмотреть дом, но я отказалась.

— В среду день чаепитий, — сказала тихо. — Если согласитесь прийти, моя дочь Дафна покажет вам дом.

Вейры заохали, соглашаясь, а я осторожно выскользнула из кучки интерьерных фанатов, и направилась на кухню. Курицу хвалить, смотреть сколько булок и грога, и всем ли хватит мидий и запеченной рыбы, которая непременно присутствовала на всех моих вечерах.

Ходила, проверяла, досматривала, дрессировала прислугу, чувствуя себя механической Суок. Той, первой, которая сломалась. Она, кажется, тоже выпала из окна.

Надо же, сколько у нас общего.

Послушно отсидев положенное время в малознакомой толпе малознакомой знати, я извинилась и шутливо отпросилась попудрить носик. На местном сленге это означало, пейте, гости дорогие, ешьте и танцуйте до дырявых туфель, а я — спать.

— Пусть идет, — Берн, чьего присутствия я не почувствовала впервые за восемнадцать лет, выплыл откуда-то из-за моей спины и небрежно отодвинул меня в сторону. — Здоровье у нее никуда не годится.

Он даже не замечал, что говорит обо мне, как о больной собаке, которая живет в доме из жалости.

Дочь стояла на против, и губы у нее дрогнули, словно она хотела что-то сказать, а после сжались в нить. Рядом с ней, светясь юной драконьей силой, стоял один из сыновей высокопоставленных драконов, осторожно придерживая под локоть, как хрустальную. Когда-то так же меня придерживал и Берн. Когда-то и он смотрел на меня, как на солнце.

Мой прощальный реверанс остался незамеченным, словно муж парой слов превратил меня обратно в невидимку.

Медленно поднялась на второй этаж, ведя рукой по шершавым стенам. Я часто использовала фресочный стиль, чтобы скрыть неровность стен или отсутствие первичной строительной обработки.

Коридор второго этажа переходил в более светлый лазурный, разбавленный естественным освещением. Фресочные обрамления коридорных арок и входов, две запертые детские, сделанные моими руками до последнего стежка на детском одеяле. Полные света коридоры, выходящие одной стороной сразу в сад, наподобие террасы.

Мой дом — первый ребенок, рожденный в бедности, но в любви. Его я тоже оставлю мужу. Это наследный дом его семьи, мне… больше нет в нем места.

Все мои страшные фантазии сбылись.

Накаркала.

Заставляя себя двигаться, прошла в наши с Берном покои и остановилась по центру. У нас с Берном были разные спальни, совмещенные одной гостиной. Берн хотел общую спальню, но я отговорилась тем, что сижу с книгой до рассвета. Причина была другая на самом деле, но в этом я никогда не признаюсь.

Даже если меня запрут в подвале и буду пытать, не скажу ни словечка. О таком просто-напросто не говорят.

Отмахнувшись от мучительных мыслей, прошла на свою половину. Механически огляделась, размышляя, что я могу позволить себе взять, а что придется оставить.

Одежду, личные аксессуары, немного бытовых мелочей. Возможно, пару гарнитуров. Этот, из жемчуга и недорогой сапфировый, подаренный Берном на рождение дочери. Девочки в Вальтарте ценились, и рождение Дафны негласно подняло нашу семью на одну иерархическую ступень. К нам начали присматриваться, стали интересоваться нашими делами на самом высоком уровне.

Платья тоже возьму не все. Шесть перемен, безболезненно сочетающихся ещё в штук шесть конструктивных нарядов, чудесную неношеную шубку на случай холодов. Аптечку, канцелярский набор, сделанный под нефрит, книги. Редкие заказные исследования. Это полностью мое.

Мебель не возьму, она полностью подобрана под стиль дома. Стены с собой не унесешь, а раздевать своего ребенка я не готова. Пусть это и каменный ребенок, но он, похоже, любит меня сильнее моих живых детей.

Вот белье бы взяла. Хотя бы тройку смену. Книги заберу. Библиотека полностью моя, но… Дафна тоже любит читать. А Дан должен. Придется обдумать, что я могу позволить себе забрать, а что необходимо оставить.

Дверь, чуть скрипнув, отворилась.

Мы с Берном специально оставили скрипучую дверь. Это был наш маленький секрет. Очень личная маленькая тайна. Дверь поскрипывала, и я всегда знала вернулся ли муж, а муж знал, не засиделась ли я допоздна в рабочем кабинете.

Обернувшись, увидела Дафну.

Та неслышно скользнула к розовой софе, обложенной разномастными подушками и по старой привычке, скинув туфли, закопалась в них с ногами. Вот только лицо осталось холодным и сосредоточенным. Моя малышка выросла и стала чужой.

Глаза редкого среди драконов, сапфирового цвета обежали спальню, остановившись на раскрытом багажном сундуке.

— И почему я не удивлена, мать? Бежишь от проблем?

А.... Наверное, по логике дочери, я должна остаться и героически решать проблемы, созданные мне моей же семьей. Наверное, за восемнадцать лет я окончательно перешла в раздел домашней клуши, убивающейся над рецептом тортика.

Онемение в груди расползлось, захватывая все новые территории: солнечные дни втроем, первая улыбка сына, красные сапожки для Дафны, Берн, сказавший «я буду любить до звезд».

По-хорошему, он не лгал. Он любил меня до звезд. До одной конкретной звезды темного драконьего леса.

— Пусть будет так, Дафна.

Глаза дочери сузились. Она злилась. Я-то видела, как сильно ей хочется противостояния, ссоры. Качественного скандала, в котором она с разгромом меня победит, закидав аргументами.

— Не дури, мать. Тебе некуда идти.

Зато есть откуда.

Я незаметно улыбнулась:

— Не волнуйся обо мне, у меня есть немного друзей и немного сбережений.

Дафна попыталась скрыть свои чувства, но я-то видела, что она удивилась. И испугалась. Спокойная домашняя мамка, подтирающая сопли всем от мужа до подмастерья не вязалась в ее голове с девицей с темными фантазиями.

— Ты хочешь сказать, что прятала деньги от семьи? — в ее голосе звучал шок.

Какая…. обидная трактовка моих действий.

— Разве ты была чем-то обделена, Афи? — сокращенное детское имя дочери вызвало новую волну боли. — Ты не нуждалась, у тебя самые модные платья, лучшие артефакты и приглашения на все мероприятия сезона. Только луны с неба нет.

— Но я не беру деньги! И это отец покупает мне платья, а не ты! Это же разные вещи, это… Это как воровство!

Она выкрикнула и тут же замерла в шоке. Щеки налились нездоровым румянцем стыда за свои слова. Где-то осталась моя маленькая Дафна, проказница и сорванец, ответственный за все проделки в доме? Где моя девочка, которая забиралась в мою постель за вечерней сказкой?

Нет её нигде.

Я должна принять эту мысль и отпустить. Отпустить Дафну.

— Ты захотела на день рождения артефакт для пробуждения драконицы за двести золотых, — подняла руку, останавливая поток возмущенных возражений. — Я на свое день рождения взяла только пятьдесят.

На самом деле я немножко лукавила. В последние годы в случае удачных сделок я брала небольшую разницу и клала на личный счет. Когда-то это было всего три золотых, а когда и двадцать. Немного, но со временем набежала неожиданно приятная сумма.

Конечно, я не прятала эти деньги от семьи. Берн был в курсе моего маленького хобби, хотя и не догадывался насколько увесистая сумма там скопилась.

Я не крала и не лгала. Я просто делала себе подарок не дорогим омолаживающим артефактом или платьем из редкой ткани, а первичным ресурсом.

Дочь неожиданно встала прямо передо мной, схватила за плечи в порыве.

— Мам, — голос у нее дрогнул. — Не жести, а? — мое словечко из родного мира, привитое на юный драконий цветок. — Отец сделает тебя первой наярой. Конечно, это не статус жены, но он купит тебе крепкий дом, обставит его с иголочки, дозволит взять лучшую из карет, и отдаст твоих любимцев, кайранов-двойняшек. Заведешь собак, как хотела, будешь делать свои безделушки.

А вот это было уже по-настоящему больно.

Наяр брали многие из высокопоставленных драконов, отчасти, чтобы связать клан с несколькими другими кланами, отчасти ради гендерного процветания. В Вальтарте рождалось на удивление мало девочек, и многие драконы были готовы взять нескольких наложниц, чтобы дать жизнь хотя бы одной дочери.

Именно, что наложниц. В отличие от жены, имеющей права и защиту, наяры полностью зависели от милости мужа. Какое-то половое рабство. Терпи, рожай, кланяйся пониже, и платье у тебя будет шелковое, а не хлопковое, а сервиз за семьдесят золотых, а не за четыре.

Дафна подскочила с софы, вцепившись мне в руку:

— Это будет уютная, лишенная волнений жизнь. Лучший вариант для…

Ей хватило ума остановиться. Но я хотела пройти этот путь до конца и спокойно договорила:

— Для веи.

После развода я лишусь титула. А поскольку дракона у меня нет, фактически я попаду в статус простолюдинки-веи.

Уязвимое положение. Лишенная базового комфорта и защиты жизнь.

— Ты что.… Серьезно бросишь нас с Даном?

Дафна растерянно обвела взглядом комнату, в которой я уже начала простейшие сборы за нашим разговором.

— Это не так, — в онемевшую грудь вошла последняя раскаленная игла. — Ты можешь поехать со мной, если, конечно, захочешь.

— Я поеду с тобой, стану веей, буду зарабатывать на жизнь плетением бусиков? — Дафна истерично рассмеялась. — Я останусь с отцом и займу положение, принадлежащее мне по праву!

— Твое право останется у тебя, Дафна. Твой отец разводится со мной, а не с тобой или Даном, вы останетесь его детьми, как бы не сложилась жизнь.

Дафна истерически расхохоталась. Растрепанная, с лихорадочным румянцем на щеках, с брызнувшими злыми слезами, она все меньше походила на насмешницу Афи, оставшуюся в далеком прошлом.

— Не вижу ничего дурного в жизни веи, — сказала мягко, когда дочь отсмеялась. — Как нет ничего дурного в том, чтобы зарабатывать на жизнь плетением бусиков.

В ответ Дафна сжала тонкими пальчиками центральную бусину в своем жемчужном колье.

— Папа рассказывал, что ты заговорила эту бусину для меня, — сказала зло. — А еще он рассказывал, что у тебя на простейший оберег ушел целый месяц, и еще столько же, чтобы поправиться после магического отката. Одну бусину, мам!

Вспыхнувшая обида была подобно звезде, прожегшей грудь до кости. На этот раз уже не на дочь. Просто.…

Просто отец-дракон, столь щедрый к иномирянкам, которые одна за другой становились то сильными магинями, то женами императоров и генералов, давал сильный дар.

Забирая деву из ее мира, боги Вальтарты отдаривались равным по стоимости благом. Только я осталась у пустой подарочной корзинки. Не стану скрывать, были дни, когда я хотела другой судьбы. Хотела получить от богов такой же сильный дар и больше не слышать зубастых ремарок за спиной и в лицо.

Свекровь открыто называла меня Пустой. Были годы, когда мы жили бок о бок и виделись едва ли не ежедневно, но всякий раз, как я приходила, она тащила меня к зеркалу. Говорила: «Смотри, лицо-то уже не такое славное, со дня на день пустышкой станешь».

Пустышкой я не стала, но привычка отслеживать внешний облик и выходить из спальни при полном параде, сохранилась.

— Вот такая у тебя мать, — сказала бесстрастно. — Другой нет.

Дафна снов открыла рот, и я упреждающе подняла руку:

— А сейчас уходи, Дафна, иначе мы поругаемся. И будем жалеть о том, что наговорили друг другу.

Губы у Дафны вжались в полоску, глаза полыхнули незнакомым желтым блеском. Она пнула дорожный сундук, и тот опрокинулся на бок, скинула стопку белья, после дернула с вешалки одно из платье, разорвав по центру грудины.

— Вейра Гроц права, ты эгоистка!

Окатила меня напоследок разъяренным взглядом и выскочила за дверь, приложив ее о притолоку со всей силы.

Я осталась одна в разрушенном священном домике, который прятал меня от мира восемнадцать лет.

Разрушенном руками моих детей и мужа.