33. Откровенность

На выходе, когда храмовники от нас, наконец, отстали, Ральфар снова начал:

— О том, что ты видела…

Мимо меня промчался черно-золотой вихрь, с силой оттолкнув к храмовой стене. Я с недоумением и ужасом уставилась на самую красивую вейру, которую когда-либо видела. Черные волосы, черные глаза, кожа белая, как парные сливки, черные полоски платья, разлетающиеся газовым туманом при каждом движении, подобранные со вкусом украшения.

— Ненавижу, — зашипел охрипший, сорванный голос. — Ты убил моего сына! Ты солгал, ничтожный ящер! Вынудил встать меня на колени и солгал!

Вейра вцепилась тонкими пальцами в камзол Ральфара, раздирая их в кровь о жесткие пластины и камни, и выла раненным зверем.

Наверное, передо мной была вейра Караль. Первая и любимая наяра императора, потерявшая сегодня сына в поединке.

К нам бросились храмовники. Но обезумевшая вейра, бросалась на Фалче, как кошка на молодой дуб. И примерно с тем же результатом.

— Это поединок, вейра, — равнодушно сказал Ральфар, когда та выдохлась. — Хочешь кого-то винить в смерти сына, вини отца-дракона. Наши жизни принадлежат ему.

Вейра взвыла с новой силой, её руки бессильно скользнули по ткани камзола. Она осела на каменную плитку, похожая на замученный экзотический цветок. Ральфар несколько секунд не отрываясь смотрела на женщину, осевшую у его ног, а после, чуть поколебавшись, поднял ее на руки.

— Карету, — скомандовал коротко.

После усадил ее внутрь, к двум бледным от переживаний горничным и захлопнул дверь.

— Изволите проводить вейру, Ваше Высочество? — спросил один из слуг, но Ральфар отрицательно качнул головой.

После развернул золотые крылья и протянул мне руку:

— Идем, Рише.

Я шагнула навстречу, разворачивая уже свои, белые крылья и послушно поднялась в небо следом за Ральфаром.

Толпа, увидев победителя, взревела одним отчаянным трубным звуком. Я вздрогнула, и Фалче прижал меня к себе, а после и вовсе подхватил на руки, зарывшись носом в мои волосы. Толпа ликовала и выкрикивала его имя. Горели огни, здесь и там вспыхивали артефакты, призванные усилить мощь светильников и парадного освещения города. Откуда-то грянула музыка, кто-то пустился в пляс. Самые находчивые подтянулись к площади с лотками, весело расхваливая товар.

— Почему ты не сказал, что предлагал ее сыну… Диалу сдаться?

Спросила и поняла, что даже голоса своего не слышу. Неудивительно, в таком-то реве. Но Фалче услышал:

— Это нарушение правил поединка. Я не смею ни просить о пощаде, ни предлагать ее.

— Но ты предложил.

— Боги позволили мне. Иногда… Боги позволяют. Правила не одинаковы для всех. Но Диал не воспользовался этой лазейкой.

Похоже на Вальтарту. Сотни, тысячи правил, традиций и ритуалов, нарушите которых ведет сразу на плаху. И только сильные драконы вне правил. Маленькая милая несправедливость, одинаковая для всех миров.

— Этот храм…. — начала я поколебавшись. — Неужели поединки можно устраивать в храме?

Ральфар бросил на меня короткий нечитаемый взгляд:

— Можно, если активирован круг поединка. Тебя провели через круг истины? Три залы, каменная, серебряная и золотая?

Я невольно вздрогнула. Именно так. Первой была каменная зала, второй, наверное, серебряная, а третьей была та, где я увидела богов. Но смысла говорить об этом не было. Я ничего не попросила, а если бы дали — не взяла.

В Вальтарте и снега бесплатного, наверное, нет.

— Да, — ответила совсем тихо, но мне показалось, что Ральфар услышал.

И лишь когда мы покинули зону акустического безумия, стало ясно, что все это время мы разговаривали ментально.

Количество бонусов от пробуждения драконицы росло в геометрической прогрессии.

В Сапфировом дворце нас встретили знакомыми ликующими воплями. Строгая экономка ходила вокруг Ральфара танцующим шагом и изо всех сил не обращала внимания на хмурую физиономию. Прислужники сбились с ног, обслуживая хозяина, а мне выпала честь лечить Его гоблинское Высочество от плохого воспитания.

Я отвела его в ванну едва ли не за руку, раздела и силой запихала в бассейн, который наивные драконы называли ванной. Хотя со стороны мы, наверное, смотрелись глупо. Ральфар все время пытался меня обхватить, прижать или усадить на бортик поближе. Через полчаса платье у меня промокло, и я едва не пошла ко дну. В общем, его пришлось снять. А потом снять все остальное.

Ральфар рывком усадил меня на колени.

— Рише…. — хриплый шепот.

Жар, который плавит тело. Внимательный золотой взгляд, изучающий, пристальный. Было почти стыдно получать удовольствие под этим взглядом.

А после настала моя очередь смотреть, как любимый мужчина слепнет и глохнет под моими руками, ведомый голым инстинктом.

— Знаешь, как я стал драконом?

Я расслабленно повисла у Ральфара на руках. Мы сблизились с ним, но… душещипательных разговоров не вели. Мы были друг с другом честны, но не были откровенны.

В груди у меня нервно застучало сердце. Хочу ли я на новый уровень? Готова ли? После этого шага будет трудно спуститься обратно.

Мне очень хотелось отказаться от милости, но я сказала раньше, чем все обдумала.

— Очевидным способом? — предположила несмело.

— Инициироваться можно через секс или смерть, — бесстрастно ответил Ральфар. — Но отец, опасаясь, что я выживу при инициации, позаботился о моей сохранности. Вокруг меня на милю нельзя было найти сильного партнера или организовать покушение. Это не имело смысла. Предполагалось, что я умру в процессе поединка.

Я невольно сжалась. Я просто знала, что его слова мне не понравятся.

— Я был в отчаянии. Настолько, что подумывал сброситься со скалы, но оттягивал этот момент до последнего. Инициация смертью случается так редко, что успевает родиться новое поколение. И даже в этом случае среди инициированных нет самоубийц.

И тогда мать обмолвилась, что нигде, ни в одной книге не прописаны условия инициации. Просто секс. Или просто смерть. А боги, как известно не скупятся на слова, поэтому такая краткость говорит о многом.

Клан Таш всегда славился пристрастием к древним манускриптам, давно ушедшим в небытие заклятиям. Их сокровищница ломилась от ставших бесполезными свитками, в которых рассказывалось о старых и уже никому не интересных техниках боя. Заклятиях, которые больше никто не применял. Артефактах, которые никто не делал, настолько страшными они были.

И если бы он был хоть немного старше или хоть чуточку умнее, то понял бы о чем говорила мать. Но он не понял. Он почему-то решил, что она знает какое-то старинное волшебство, которое разбудит его дракона.

— Ты ляжешь и будешь спать, — сказала мать. — И во сне твой дракон будет биться с другим драконом. Убей его и твой дракон проснется вместе с тобой.

И он доверчиво выпил отвар из горькой драконьей травы с примесью восточных трав, лег и провалился в сон. Его дракон — легкий и золотокрылый, ловкий и неожиданно маневренный с упоением бился с громадным золотым собратом. Золотой дракон был сильнее, но… словно поддавался. Словно предлагал себя убить.

Дракона было жаль. Ральфар чувствовал, что нравится дракону, и совсем не хотел его убивать.

В ту ночь он не смог. Когда он проснулся, мать выглядела раздраженной и уставшей. Она уже знала, что он не смог.

— Дракон не выглядит злым, — сказал виновато. — Убить врага — почетно, убить друга — грех. Это по-скотски, мать.

Впервые за двенадцать лет жизни мать отвесила ему пощечину. Тяжелую, крутую. От удара на щеке остался синяк, а разбитая губа заживала до вечера, и это при его немыслимой регенерации.

— На кону жизнь рода Таш, — объяснила мать. Голос у нее был нежным и ласковым в противовес подаренной пощечине. — Твой отец и мой ненавистный супруг женился на мне, чтобы заполучить сокровищницу рода, и ты последняя преграда между ним и немыслимыми знаниями. После твоей смерти убьют меня, моих сестер и племянника. Убьют детей племянника и детей старшей сестры. Убьют слуг и вассалов семьи. Выжгут наше Гнездо, лишь бы добраться до старинных книг, аналогов которым нет нигде на свете.

После этих слов мать не разговаривала с ним до вечера, а после заставила выпить новый отвар и погрузиться в новую битву.

На этот раз он убил золотого дракона.

А утром узнал, что он убил дракона своей матери. Мать оказалась права. Нигде не сказано, что дракон должен пробудиться через смерть своего хозяина.

После этого мать начала стареть, терять вес и интерес к жизни. Даже его победа над Фаншером не вытащила ее из депрессии.

Он летал в сокровищницу, искал способ вернуть матери дракона. Он узнал о черной магии, которую использовала мать, чтобы погрузить его в бой драконов, узнал, что тысячи и тысячи лет назад белая и черная магия сосуществовали в мире, об иномирянках, которых приводили в Вальтарту боги. Но способа вернуть дракона матери не нашел. Не было такого способа. Дракон рождался и умирал лишь единожды.

Император сослал мать в северное поместье, где она остатками магии основала место силы. Его выворачило от ненависти к Ташам, но убить ее он побоялся. За спиной бессильной матери стоял юный, беспощадный сын, готовый убивать по ее первому слову.

Почти против воли я вспомнила, что говорили местные о владелице дома.

Вот тебе и ведьма с молодым любовником.

— Ненавидишь меня? — спросила тихо.

Подняла голову.

Взгляд Ральфара дрогнул. Плеснул недоумением, после пониманием, а потом, наконец, стал пустым, как у пластмассовой игрушки.

— Нет, Рише, я никогда не ненавидел тебя.

Он убрал было руку с моей груди, но я придавила ее ладонью. Быть может, он считывает сердцебиение или чувствует ложь еще каким-то способом. И это хорошо. Я собиралась впервые за долгие восемнадцать лет быть полностью искренней.

— Восемнадцать лет назад Фаншер подкараулил меня около Академии поздним вечером и.…

И предложил вместе достать редкую книгу по магии, которая в свете моих проблем с даром была бы мне очень кстати.

В Академии я находилась всего неделю, и пока не догадывалась, что никакая книга мне не поможет. И что никто не имеет право находиться на территории женского общежития после восьми вечера. И что покидать Академию мне тоже нельзя.

Я, разумеется, отказалась. К тому моменту я уже точно знала, что представляет из себя Фаншер, и начала его бояться. И стоя в полумраке коридора знала, что не поеду, как бы меня ни уговаривали.

Проблема была лишь в том, что никто и не планировал меня уговаривать.

— Ох, да перестань, Риш, мы же отличные друзья, — Фаншер рассмеялся, обхватив меня за плечи, и практически потащил на выход.

Самым ужасным было то, что я действительно сопротивлялась. Но было поздно. Нам не встретился никто из учеников. Только из одной из аудиторий выглянул магистр Буше, дававший магию слова, и… сделал вид, что не видит моего жалкого состояния. Просто рассыпался в любезностях перед Фаншером, а после закрыл дверь.

После этого я перестала сопротивляться. Даже сделала вид, что иду с ним добровольно, но Фаншер всю дорогу до дворца держал меня мертвой хваткой за руку. Отпустил только во дворце. В личном саду, куда имели право хода только члены императорской семьи.

И императорский сад был по-настоящему жуткий. Едва заметные тропки в зарослях одуряюще пахнущих цветов, кустах драконьего сердцецвета, идущего колючей стеной и не имеющим ничего общего со своим иномирным аналогом. Редкие плавающие светильники, выхватывающие из тьмы то далекие светящиеся окна дворца, то гигантскую розу, то резной столик, за который Фаншер усадил меня.

— Несите чай, несите пирожные! — Фаншер несколько раз хлопнул ладонью по столу, и слуги засуетились.

А я поняла, что вряд ли уйду отсюда целой и невредимой. Кажется, до этого момента я даже не понимала, насколько все плохо. Даже думала, что сумею его уговорить или повлиять на его настроение.

— Может ты принесешь книгу? — сказала как можно мягче.

У меня еще теплилась надежда, что смогу улизнуть. Или затеряться в саду. Да хоть домчаться до любых покоев и забиться в темный угол.

Фаншер счастливо рассмеялся:

— Ну уж нет, Риш, не сегодня. Ты избегаешь меня весь месяц, думала, я не замечу? А я заметил. Я многое замечаю.

Он весело склонил голову, и меня пробрало запоздалым ужасом. Глаза лихорадочно блестят, волосы растрепались, ворот сбился набок, а медальон намотался на один из одежных крючков и врезался ему в шею. Фаншер даже не замечал, что выглядит неадекватно.

Служанка, принесшая чай, тряслась от ужаса, расставляя пирожные. Кажется, во дворце были близко знакомы с приступами наследного принца. И очень радовались, что сегодня под прицел попала безымянная я.

Фаншер нес полную околесицу про то, как мы отлично заживем, даже не пытаясь завуалировать свои намерения, а я намертво вцепилась в фарфоровый чайничек, и тянула время.

Искала предлог. Странность. Зацепку. Хоть что-то, что позволит мне выпутаться.

И нашла.

Мигрирующий магический светляк выхватил из близкой темноты расшитое дорогими камнями платье, прогуливающееся среди цветов. Платье двигалось в нашу сторону. Ум, всегда держащий при себе калькулятор, предсказывал, что платье выйдет в наши кусты меньше, чем через несколько секунд.

У меня полностью отключилась голова, и телом двигала архаичная сила выживания. И эта сила гасила датчики, отвечающие за стыд, страх и сожаление.

Встала на дрожащих ногах и мягко, но бескомпромиссно отобрала у служанки чайник.

— Иди, вея, — сказала тихо, чтобы не насторожить приближающуюся незваную гостью. — Я желаю уважить своего друга лично.

Фаншеру такое заявление очень понравилось.

Согласно базовому этикету, женщина наливает чай и предлагает сладости, если за столом ее муж или мужчина, к которому она испытывает симпатию. Ну или находится в безвыходной ситуации, как я.

Мне даже нравилась эта вальтартская традиция, просто не сейчас. Не сегодня.

Впервые я взяла чайничек, ощутив его, как оружие. Он был до краев полон кипятка.

Мне был нужен прецедент. Шум. И я собиралась его себе организовать.

Подошла ближе к Фаншеру, повернувшись спиной к кустам, к которым уже вплотную подошла гуляющая вейра. Наклонилась, чтобы налить, а когда Фаншер погладил мои пальцы, якобы испуганно отпрянула, напоровшись спиной на вывернувшую из высоких кустов вейру.

А после не дрогнувшей рукой перевернула на себя весь чайник. Боль была такая, словно мне отрезали нижнюю половину тела, но я упорно обернулась к вышедшей в наше приватное место вейре.

Мне оставалось только покинуть чаепитие под предлогом испорченного платья. Например, попросить проводить меня до покоев, помочь найти прислугу и лекаря, одолжить платье. Одолжить мазь. А еще лучше одолжить карету до Академии. Я была готова на любую глупость и грубость.

Фаншер вскочил первым.

— Риш! — на миг в его лице мелькнуло осознание, но я не собиралась отказываться от спасения.

— Простите за грубость, вейра, но где я могла бы…. — переодеться.

Последнее я сказать не успела.

Фаншер засмеялся, и это был самый страшный смех в моей короткой жизни.

— Слышала, вейра? Моя невеста просит прощения у жалкой вещи моего клана, облившей ее чаем.

Я не успела ничего сказать. Я даже подумать не успела.

Смех кончился так же резко, как и начался.

— Встань на колени, вещь, и вытри моей невесте подол.

Видит бог, до меня даже не дошел смысл его слов. Фаншер всегда обстряпывал свои дела очень любезно и обаятельно. Наверное, снимал маску веселого повесы только в спальне.

Впервые он снял ее передо мной.

Впервые он был так откровенно груб.

Сейчас я понимала, что это ускользающая из рук добыча сделала его столь несдержанным. Видимо, по распоряжению отца он старался избегать шума и свидетелей своих приступов. А теперь было поздно. Шум я уже организовала.

— Ну? Вставай. Всё в этом дворце мои вещи, а вещи должны слушаться своего хозяина.

Он подскочил к женщине, а я отшатнулась, отступила куда-то в цветочные кусты, а после кто-то рывком затащил меня в заросли садовых лилий, высотой в человеческий рост.

— Беги, — приказал хриплый женский голос.

И я побежала. Сердце у меня колотилось где-то в горле, а волосы сбились в колтун, потому что я продирались сквозь кусты, деревья и протискивалась через кованные решетки.

Лаз вывел меня к заднему выходу из императорского дворца. Пошатываясь добралась до ворот, когда стражи преградили мне путь.

— Пропустите её, — скомандовал знакомый голос, и я все-таки обернулась.

Благодетельница, выведшая меня из дворца, оказалась обычной служанкой. Форменное платье в зеленых тонах, отличительное для внутреннего дворца, строгое возрастное лицо и прямая до напряжения спина.

Стражи мгновенно склонились в поклоне, и я беспрепятственно прошла в ворота. И даже дошла до Академии, потому что больше идти мне было некуда.

Тогда я еще не понимала тяжести греха, легшего на мои плечи.

А на следующий день по империи разлетелись слухи, что сын наяры из клана Таш вызвал на дуэль наследного принца, чтобы защитить честь матери.

Сыну было что-то около двенадцати, и он даже не был инициирован. Империя полнилась слухами, что наследник использовал наяру, как повод легально убить сильного претендента на престол, пока тот не вошел в силу. Юный Таш демонстрировал замечательные успехи в магии и искусстве мечника, и уступал Фаншеру лишь потому, что был мал и пока не разбудил дракона.

Оба дуэлянта клялись перед ликами богов, что живым из круга выйдет лишь победитель.

Итог поединка был предрешен. Ребенок, пусть и наделенный талантами, и полноценный дракон. Они не были ровней.

Несколько дней я металась в ужасе в закрытой комнате Академии, где меня заперли по приказу императора. Без объяснения причин.

Умолчала я только о том, что именно в те дни продумала и реализовала свой брак с Берном, общаясь с ним через магический переговорщик, действующий на территории Академии. Наверное, я была единственной девушкой, вышедшей замуж, будучи в запертой комнате в одиночестве, пока будущий супруг мотался по храмам страны, выправляя документы и подкупая храмовников.

И что бы ни произошло, как бы ни сложилась жизнь, я все еще благодарна Берну, не отступившему от меня в те дни. Ему было непросто. Ему было страшно потерять высокопоставленного друга и приобрести взамен серьезного врага.

А спустя две недели по империи разлетелась весть, что молодой наследник погиб на дуэли, проиграв богам и собственному юному брату.

Об этом я тоже не сказала. Достаточно и без того разбуженной памяти о тех днях. Вряд ли счастливых для нас обоих.

— Ты хочешь честности, Рише? — после долгого молчания уточнил Ральфар.

Я невольно подняла голову, погрузившись в расплавленный огонь его глаз. Ральфар, словно прикипевший к бортику ванны каменным изваяние, вовсе не был спокоен. Внутри его совершенного тела билась буря, пожирая такое слабое человеческое сердце. Но руки, держащие меня в объятиях, были нежны.

Обстоятельно обдумала его слова и решила — не хочу. И никогда не хотела. Я родилась обходительной барышней, и собиралась обходить водовороты с искусством морского навигатора до самой смерти.

Но.… я должна. Я обязана Фалче хотя бы это.

Кивнула без особой охоты:

— Да.

— Моя мать тебя ненавидела, — медленно сказал Ральфар, жестко удерживая мой взгляд. — Долго. Она знала, что ты не виновата, но все равно ненавидела. Я — никогда. Я слишком долго рос бок о бок с братом, и видел, как глубоко он шагнул в безумие.

Вода давно остыла. Кожу пощипывало мурашками, а свежий ветерок пробирался от окон невидимым сквозняком. Я попыталась встать, но Ральфар не пустил. Ткнулся лбом мне в плечо.

— Мир радовался, когда я убил Фаншера. А мать давно простила тебя. Разве ты не знаешь?

В груди замерло сердце.

Верно.

Дом пустил меня, дал пристанище, одолжил силу и знания. Привел ко мне Фалче. Что это, если не прощение?

Я мягко коснулась щеки Ральфара, наблюдая, как наливается золотым светом его взгляд, и улыбнулась. Впервые без горечи. Зрение расплывалось от слез.

А после Ральфар, не выпуская меня из рук поднялся во весь рост и расправил крылья. Ослепительно-золотые.

В ту ночь мы занимались любовью, как грешники, отпущенные из ада. Я чувствовала себя пустынной лилией, на которую обрушился долгожданный дождь.

— Смотри мне в глаза, — приказал Ральфар.

И я смотрела. Черная ночь сменяла золотой полдень в его глазах, блеск чешуек осыпал скулы. Закушенный от наслаждения рот, белое от страсти лицо, дыхание мелкими рывками.

Я билась в кольце рук, придавленная к кровати, измученная, мокрая от напряжения и отчаянно жаждущая разрядки. Но Ральфар из последних сил оттягивал неизбежный взрыв. Он и сам держался на чистой воле, вымогая из меня бессвязные клятвы, признания и что-то еще — бессмысленное и прекрасное про любовь.

Я, конечно, клялась. Мой примитивный женский организм был готов наврать с три короба, чтобы закончить жаркую пытку. Но в глубине души я понимала, что вляпалась. Влипла в Ральфара, как молодая муха в каплю янтарного меда. Слиплись острые крылышки.

Тыльную сторону шеи кольнуло острой короткой болью. Я потянулась было рукой, проверить, но тут меня накрыло. Достигнутый пик был так сладок, что я рассыпалась на миллион сахарных крошек.

А наутро мой дракон, наконец, проснулся. Целиком.