Глава 31 · Арсеург

— План есть, — кивнула я, пробегая глазами по пунктам. — Во-первых, закупить всё по списку Фании — продукты, много продуктов. Муку, соль, масло, мясо, рыбу, крупы, специи, сахар, мёд… и кофе. Обязательно кофе, иначе я просто не выживу! Во-вторых, Пирту нужно купить стройматериалы и инструменты для ремонта. Доски, гвозди, черепицу, известь, краску, всё такое, ну, тут Пирт лучше меня знает. В-третьих… — сделала паузу, вспоминая, — в-третьих, мне нужно заехать в городскую управу. У меня есть документы по приюту, найденные в сейфе, хотя я надеялась получить их и информацию от Веды, но она так и не явилась. И это наводит на определенные мысли. Так вот, документы, касающийся прошлой управляющей приюта, которая, кажется, не совсем честно вела дела. Нужно передать все властям, пусть разбираются.

Мара удивлённо округлила глаза:

— Правда? А я думала, Веда такая милая женщина, такая заботливая…

Я хмыкнула, складывая список обратно и пряча в карман:

— Милая — не значит честная, Мара. Хотя, может, она и не виновата. Может, это действительно предыдущая управляющая воровала, а Веда просто не знала или не могла ничего сделать. В любом случае, городским чиновникам нужно знать. Пусть проводят проверку и выясняют правду.

Мы обсуждали детали — я прикидывала, сколько времени займёт каждое дело, куда ехать в первую очередь, где можно сэкономить время, где нельзя торопиться. Пирт с козел вставлял свои комментарии, основанные на опыте:

— Госпожа, если начнём с рынка ранним утром, как только солнце взойдёт, — там цены ниже, и выбор лучше, торговцы только товар выставляют, ещё не успели продать всё самое хорошее. Потом к строителям и лесоторговцам — они обычно с обеда работают, когда народ схлынет с рынка. А в управу можно и к вечеру заехать, они до заката открыты, чиновники работают допоздна, особенно в конце месяца, когда отчёты сдавать нужно.

Я кивала, отмечая мысленно последовательность действий:

— Хорошо. Значит, план такой: сегодня доезжаем до города, ночуем где-нибудь на постоялом дворе. Завтра с рассвета — на рынок. Потом — стройматериалы. Потом — управа. Если останется время и силы — может, ещё что-то по мелочи прикупим в процессе.

Я вспомнила, что нужно найти швею — хорошую, умелую швею, которая сможет шить одежду для меня, для Аники, для дома, для слуг тоже. Что с приютом — пока не понятно. Нормальную, удобную, практичную одежду надо, а не эти бесконечные корсеты и многослойные юбки, в которых невозможно нормально двигаться. Чертенок в голове вообще молил сшить брюки и рубаху, но я пока, — пока! — его игнорировала.

Мара вдруг спросила, понизив голос, словно боясь, что кто-то посторонний услышит:

— А вы думаете, Генерал… я имею в виду, Генерал Кайлас… он накажет тех воинов? Тех, которые обидели Анику?

Голос служанки был полон надежды и сомнения одновременно, и я усмехнулась — горько, устало:

— Не знаю, Мара. Честно не знаю. Может, и накажет для вида, чтобы показать, что он справедливый командир, а потом всё забудется, и они вернутся к обычной жизни, как ни в чём не бывало. Может, вообще ничего не сделает, просто пожурит словами и на том успокоится. Военные… они же друг за друга горой стоят. Своих не сдают, как говорится.

Но в глубине души я не была уверена в своих словах.

Что-то в глазах Кайласа, когда я на него кричала, когда швыряла в лицо обвинения и требовала держаться подальше от меня и моей дочери, подсказывало, что он воспринял мои слова всерьёз.

Я прогнала эти мысли, отмахнулась от них, как от надоедливых мух.

Не хотела думать о нём. Не хотела вспоминать, как он поймал меня, когда я падала с лошади. Как его сильные руки…

Не думай. НЕ ДУМАЙ!

Телега катила дальше, и мы снова погрузились в молчание, каждая занятая своими мыслями.

Город Арсеург встретил нас огнями в окнах, шумом голосов, лаем собак и стуком копыт по мощёным булыжником улицам, которые казались невероятно гладкими и удобными после разбитой дороги. Я выглянула из-под брезента и увидела совершенно другой мир — плотно стоящие друг к другу здания, двух-трёхэтажные, с покатыми черепичными крышами, с узкими окнами, из которых лился тёплый свет свечей и ламп.

Вывески над дверями раскачивались на ветру, скрипя петлями, — кузница с нарисованной наковальней и молотом, булочная с золотым батоном, лавка тканей с разноцветными лентами, винный погребок с бочкой и кружкой.

Люди ещё не разошлись по домам, хотя сумерки уже сгустились и звёзды ярко горели на небе. Кто-то спешил с покупками, прижимая к груди свёртки и корзины. Кто-то стоял кучками у дверей таверн и лавок, беседуя, жестикулируя и смеясь. Кто-то тащил тележку с товаром, ругаясь и отмахиваясь от назойливых попрошаек и уличных торговцев.

Шум, гам, жизнь, кипящая вокруг, — всё это было таким контрастом с тихой, почти сонной атмосферой моего поместья, что я на мгновение растерялась, не зная, куда смотреть, на что обращать внимание. Честнее будет сказать — я растерялась, увидев подтверждение реальности этого мира за пределами моих «земель».

Пирт направил телегу к центру города, туда, где, по его словам, должны были располагаться приличные постоялые дворы.

Мы проехали мимо первого — «Сонный медведь». Я посмотрела на облупившуюся, почти стёртую вывеску, на которой едва различались очертания медведя с пеной кружкой, на грязные окна, из которых доносились пьяные крики, хриплый смех, звон разбитой посуды и брань, от которой покраснели бы уши у любой приличной женщины.

— Нет, — решительно сказала я Пирту. — Дальше. Это не наш вариант.

Мастер кивнул, хлестнул вожжами, и мы покатили дальше.

Второй постоялый двор — «Золотая подкова» — выглядел чуть получше, но всё равно не внушал доверия. Узкий, тёмный двор, из которого пахло помоями, застоялой водой и чем-то кислым, неприятным. Стены облупились, штукатурка осыпалась кусками. Окна были маленькими, мутными, и из них не лился свет, а скорее сочился, тусклый и какой-то неприятный.

Я поморщилась:

— И это нет. Пирт, дальше. Должно же быть что-то приличное в этом городе!

Мы проехали ещё несколько кварталов, и наконец, на краю рыночной площади, широкой и вымощенной крупным булыжником, мы нашли то, что искали.

«Смеющаяся лиса» — двухэтажное здание из светлого камня с чистыми, аккуратно вымытыми окнами, с вывеской, на которой была нарисована рыжая лисица с хитрой, почти человеческой мордой и блестящими глазами. Вывеска была свежевыкрашенной, яркой, привлекательной. Во дворе виднелась конюшня — большая, добротная, с запахом свежего сена, который доносился даже сюда, к воротам. У входа стоял фонарь на кованой подставке, освещающий крыльцо мягким, тёплым светом.

— Вот это уже похоже на место без неприятностей, — удовлетворённо сказала я, и Пирт кивнул, разворачивая лошадь и направляя её во двор.

Нас встретил конюх — пожилой мужчина лет шестидесяти с седой, аккуратно подстриженной бородой. Одет он был в чистый кожаный фартук поверх простой, но опрятной рубашки и штанов.

— Добрый вечер, путники! — поздоровался он без подобострастия. Но с уважением, и я это оценила. — Ночлег? Ужин? Для лошадки овса и сена, чтобы к утру была бодрая и отдохнувшая?

Я вылезала из телеги, поправляя помятые юбки и стараясь не упасть на затёкших ногах. Пирт подал мне руку, помогая спуститься, и я благодарно кивнула ему.

— Добрый вечер, — ответила конюху, стараясь говорить, как и подобает баронессе, даже если эта баронесса устала, измучена и мечтает только о горячем ужине и мягкой постели. — Да, нам нужны две комнаты — одна для меня и моей служанки, вторая для нашего мастера. Ужин на троих. И для лошади — самое лучшее, что у вас есть. Она сегодня очень хорошо поработала и заслужила награду.

Конюх кивнул, довольно улыбаясь:

— Будет сделано, госпожа. Лошадку я лично разупряжу, почищу, накормлю и напою. Она у меня до утра будет как королевская, честное слово. А вы проходите внутрь, хозяйка встретит, всё покажет и расскажет.

Мы прошли через дверь — массивную, дубовую, с коваными петлями и ручкой в виде лисьей головы, — и оказались в большой общей зале.

Внутри было чисто, тепло и невероятно уютно. Пахло жареным мясом, свежим хлебом, пряностями и дымом от очага. Длинные столы стояли рядами, за ними сидели разные люди — купцы в добротных кафтанах, считающие монеты и обсуждающие сделки; ремесленники в более простой одежде; пара воинов в потёртой, но чистой форме, играющих в что-то похожее на кости; несколько женщин, сплетничающих о чём-то своём, изредка заливаясь смехом.

У огромного очага, занимающего почти всю дальнюю стену, пылал огонь, над которым крутился вертел с дичью — большой, аппетитной, с хрустящей корочкой.

За стойкой, сделанной из тёмного дерева и отполированной до блеска, стояла женщина лет сорока пяти — полная, румяная, с добрым и открытым лицом, но насмешливыми глазами. Волосы её были убраны под чистый белый чепец, а фигуру скрывал большой фартук.

— Добрый вечер, госпожа! — приветствовала она меня тепло. — Меня зовут Агата, я хозяйка «Смеющейся лисы». Вам комнаты нужны? Ужин? Или может, только переночевать хотите?

Я подошла к стойке, стараясь не показывать усталость, хотя так и хотелось повиснуть прямо тут и крикнуть барское «несите!»:

— Добрый вечер, Агата. Да, нам нужны две комнаты — одна для меня и моей служанки, — я кивнула в сторону Мары, которая стояла чуть позади меня, с любопытством оглядываясь по сторонам, — вторая для нашего мастера и помощника. Ужин для троих. И если можно, чтобы комнаты были чистыми, с нормальными кроватями и свежим бельём.

Агата кивала, слушая внимательно, потом назвала цену:

— За две комнаты и ужин для троих — четыре серебрушки. В монеты входят ужин, чистое постельное бельё, горячая вода для умывания утром и завтрак — каша, хлеб, масло, сыр и травяной чай. Устроит?

Я быстро прикинула в уме — на первый взгляд цена честная, не завышенная, но и не заниженная подозрительно. Нормальная, рыночная цена для приличного постоялого двора, если сравнивать с ежемесячным доходом моих людей.

— Устроит, — кивнула с облегчением, доставая из ридикюля четыре серебряные монеты и выкладывая их на стойку.

Агата ловко подхватила монеты и спрятала их в карман фартука. Потом вышла из-за стойки, махнула нам рукой:

— Пойдёмте, покажу комнаты. Они на втором этаже, окна выходят на площадь, вид хороший, шума особого нет, заблудший народ уже расходится по домам.

Мы поднялись по узкой деревянной лестнице на второй этаж, и Агата показала нам две комнаты — рядом друг с другом, с дверями, запирающимися на засов изнутри.

Комнаты были небольшими, но чистыми и уютными. Узкие кровати с лоскутными одеялами, сшитыми из разноцветных кусочков ткани. Маленькие окна с деревянными ставнями, выходящие на рыночную площадь, которая уже почти опустела — лишь несколько запоздалых торговцев собирали товар и закрывали лавки. Небольшие столики с кувшинами для воды и тазами для умывания.

Всё просто, но функционально.

Я с облегчением сняла тяжелый дорожный плащ и повесила его на крюк у двери:

— Прекрасно. Мы ужинать будем через полчаса, если можно. Нужно немного привести себя в порядок после дороги.

Агата кивнула:

— Конечно. Я приготовлю вам всё самое лучшее. Баранина у нас сегодня просто объедение, свежая, с пряностями и травами. Придёте — будет ждать.

Она ушла, прикрыв за собой дверь, и я осталась наедине с Марой.

Впрочем, девушка сразу же взялась за дело — достала из дорожной сумки чистые полотенца, но грубоватые, умылась сама и уступила мне. Я плеснула холодной водой в лицо, шею, руки, смывая пыль дороги, усталость, напряжение. Холод бодрил, освежал, возвращал ясность мыслям.

Мара помогла мне причесаться, заплести волосы в простую косу, поправить платье, которое помялось за день. Я посмотрела на себя в маленькое зеркальце, висящее на стене, и увидела усталую, но вполне презентабельную женщину. Пойдёт.

Мы спустились в общую залу и сели за свободный стол в углу, подальше от очага и от основной толпы. Агата принесла нам огромные деревянные тарелки с бараниной — сочной, ароматной, тающей во рту, — с жареными овощами, приправленными специями, и я отчетливо уловила запах чеснока, с ломтями свежего хлеба, ещё тёплого. Кувшин светлого напитка с около-алкогольным ароматом поставила перед Пиртом, а мне и Маре принесла травяной чай в глиняных кружках.

— Приятного аппетита, путники, — пожелала она и ушла обслуживать других постояльцев.

Мы ели молча, с аппетитом, наслаждаясь вкусной едой после долгой дороги.

Пирт с удовольствием налил себе кружку, как оказывается, эля, делал большой глоток, довольно вздыхал и принимался за мясо. Мара ела аккуратно, маленькими кусочками, но я видела, как она наслаждается каждым мгновением этой поездки.

А я… я прислушивалась к разговорам за соседними столами, пытаясь уловить что-то полезное, какую-то информацию о городе, о ценах, о новостях.

За столом рядом двое купцов обсуждали цены на зерно — полные мужчины в добротных кафтанах с меховыми воротниками:

— Урожай в этом году неплохой, слава богам, но доставка… — один из них качал головой, — доставлять дорого до невозможности. Из-за нестабильности на границе. Обозы грабят, караваны нападают, охрану нанимать приходится, а это дополнительные расходы. От границы так ближайшая остановка только тут, а там пустырь-дорога, ни стоянки, ни охраны, ни трактиров.

Второй купец кивал, соглашаясь:

— Да уж. Раньше везли зерно спокойно, без проблем. А теперь… теперь боишься, что либо разбойники нападут, либо на границе придерутся и половину товара заберут под предлогом проверки.

Ещё один мужчина за соседним столом жаловался компаньону — худощавому, нервному типу, который всё время оглядывался по сторонам:

— Стражи на межграничных пропусках стали придирчивее, чем когда-либо. Проверяют каждую телегу, каждый тюк, каждый мешок. Ищут нелегальное, беглых преступников, оружие. Замучили совсем, право слово. Час стоишь на въезде, пока они всё перетрясут! А потом еще и тащишься до сюда без остановок, затемно приедешь, и то если успеешь. И весь дергаешься, не нападут ли по пути. Ты посмотри на мои волосы, я через еще пару лет торговли стану белым!

Компаньон понизил голос до шёпота, но я всё равно его расслышала, старательно ковыряясь в тарелке:

— А что ты хотел? Виной всему Безумный князь, что сбежал из Дарлака после переворота, — говорят, его люди шныряют по округе, грабят обозы, убивают, жгут деревни. Потому власти и насторожились. Лучше перестраховаться, чем потом хоронить невинных. А еще… серая зона совсем уж страшна. Там хоть стражи есть, а чуть отъедешь, и трясись зайцем, какая тварь выскочит. Сейчас еще ладно, а зима придет! Не только разбойники полезут, но и Темногорье опять разворошится.

Я напряглась, услышав про Беглого князя и про какое-то темногорье, этого нам еще не хватало. Значит, Кайлас не врал. Опасность действительно реальная, близкая, осязаемая. Я обменялась взглядом с Марой, и служанка тоже выглядела обеспокоенной, прикусив губу.

Пирт допил эль, поставил кружку на стол и хмуро сказал, обращаясь ко мне:

— Нехорошие дела творятся, госпожа. Очень нехорошие. Благо, что Генерал с воинами в поместье расположились. Хоть какая-то защита есть. А то мало ли что…

Я не стала комментировать, но в глубине души согласилась.

Как бы я ни злилась на Кайласа, как бы ни хотела, чтобы он убирался из моей усадьбы вместе со своими людьми, его присутствие было… щитом. Грубым, самоуверенным, иногда невыносимым, но эффективным щитом между моими людьми, моей дочерью и опасностью, которая бродила где-то рядом, в этих лесах, на этих дорогах.

После ужина Агата принесла нам по кружке горячего чая с мёдом — ароматного, успокаивающего, с привкусом мяты и чабреца. Я пила медленно, маленькими глотками, наслаждаясь теплом, которое разливалось по телу, прогоняя остатки холода, усталости, напряжения.

Усталость навалилась разом — долгая дорога, эмоциональный день, ссора с Кайласом, страх за дочь, беспокойство о будущем, всё вместе, всё сразу. Веки наливались свинцом, глаза слипались, голова становилась тяжёлой.

Я поднялась из-за стола, едва удерживая равновесие:

— Пирт, Мара, идёмте спать. Завтра рано вставать, много дел. Нужно выспаться и набраться сил.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж, разошлись по своим комнатам. Мара помогла мне развязать корсет, который сдавливал рёбра весь день. Я вздохнула с облегчением, когда тугая шнуровка ослабла и лёгкие наполнились воздухом. Натянула ночную рубашку и забралась под одеяло.

Мара легла на вторую кровать рядом, укрывшись своим одеялом.

— Светлых снов, Микэль, — тихо произнесла она в темноте.

— Спокойной ночи, Мара, — ответила ей, закрывая глаза.

Последнее, о чём я думала перед сном, было Кайлас — его непроницаемое выражение лица, но в глазах плескалось что-то болезненное, что-то, чему я пока не могла дать название.

Я закрыла глаза крепче, прогоняя эту мысль.

«Завтра будет новый день, — шептала я себе, проваливаясь в сон. — Новый день, новые дела. И никаких драконов. Никаких…»

Сон накрыл меня волной, тёплой и мягкой, унося куда-то вглубь, в темноту, в тишину…

И вдруг…

Что-то изменилось.

Сон изменился резко, словно кто-то дёрнул за невидимую нить, и я… открыла глаза. Но не в постели. Не в комнате постоялого двора.

Я стояла посреди ночной улицы.

Ветер трепал мои волосы — распущенные, длинные, развевающиеся за спиной. На мне было простое платье — не то, в котором я засыпала. Плащ тёмный, тяжёлый, я кутаюсь в него, но всё равно было холодно, пронизывающе холодно.

Вокруг — темнота, тишина, нарушаемая только шелестом листвы где-то рядом и моими собственными шагами по булыжнику.

И только тут до меня дошло… Я не контролирую тело!

Оно движется само, без моей воли, без моей команды! Ноги шагают вперёд, руки сжимают края плаща, голова поворачивается, разглядывая улицу, дома, фонари.

И в голове…

В голове звучит голос. Чужой голос. Женский, но не мой. Молодой, взволнованный, полный решимости и гнева:

«Я ни за что не выйду за него!»

Что⁈

ЧТО, ТВОЮ МАТЬ, ПРОИСХОДИТ⁈

Я пытаюсь остановиться, пытаюсь закричать, пытаюсь взять контроль над телом, но ничего не получается. Тело не слушается. Оно продолжает идти, быстро, решительно, куда-то к краю города, к воротам, к темноте за ними.

И голос продолжает звучать в голове, всё громче, всё настойчивее:

«Я не буду марионеткой в его играх! Не буду! Пусть отец делает что хочет, но я… я не дам ему использовать меня! Одна ночь и порченной я уже не буду выгодным товаром для отца!»

Порченной⁈

Меня охватывает ужас вперемешку с паникой.

Что происходит⁈

Кто это⁈

Чей это голос⁈

Чьи это мысли⁈

Я заперта в чужом теле, заперта в чужой голове, и не могу ничего сделать, только наблюдать, только слушать и чувствовать, как холод ночи пробирается под плащ, как сердце бьётся все быстрее, как страх и решимость борются внутри…

Внутри неё.

Внутри Микэль.

Настоящей Микэль.

Той, чьё тело я заняла совсем недавно…