Глава 30 · Дорога, уходящая в сердца

Мика

Телега медленно, неторопливо катила вперёд по чему-то вроде дороги, и усадьба постепенно исчезала за деревьями.

Я сидела на грубом дощатом настиле телеги, укутанная в тяжёлый клетчатый плед, который пах шерстью, сеном и домашним уютом. И смотрела в просвет между полотнищами материала наподобие брезента, не в силах оторвать взгляд от того места, где ещё несколько минут назад виднелись очертания крыши и каменной ограды.

А потом и эти последние детали скрылись за изгибом дороги, за стеной пожухлых деревьев с золотой и багряной листвой, и остались только поля, перелески, бескрайнее небо над головой, окрашивающееся в нежные оттенки розового и персикового.

Закат приближался, солнце клонилось к горизонту, а мы всё ехали и ехали. Мара сидела рядом, на расстоянии вытянутой руки, и молчала.

Через какое-то время — минуту, пять, десять, я потеряла счёт времени, — она осторожно протянула руку и сжала мою ладонь, всё ещё спрятанную под пледом, холодную от остаточного адреналина, который никак не желал покидать моё тело.

Я вздрогнула от неожиданности, но не отдёрнула руку. Наоборот, сжала её в ответ, благодарная за этот простой жест поддержки. Мара слегка улыбнулась уголками губ, но ничего не сказала, и мы так и ехали — держась за руки, совсем еще не подруги, но и не просто слуга и барыня.

Две женщины, прошедшие вместе через что-то трудное и неприятное в своей жизни.

Телега тряслась на ухабах — жестко, безжалостно, каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в зубах, которые я непроизвольно стискивала, чтобы они не стучали друг о друга. Дорога была отвратительной — разбитой, изрытой глубокими колеями, усеянной камнями и выбоинами, в которых после ночного мелкого дождя стояла мутная вода.

Пирт на козлах изо всех сил старался объезжать самые крупные ямы, дёргая поводья то вправо, то влево, и лошадь послушно меняла направление, фыркая и помахивая хвостом. Изредка мастер оглядывался назад, проверяя, всё ли с нами в порядке, и каждый раз, встречаясь со мной взглядом, выражение его лица становилось ещё более озабоченным, хотя он пытался скрыть это за лёгкой улыбкой и ободряющим кивком.

Я чувствовала каждый толчок всем телом, каждой клеткой, каждой косточкой, но странное дело — эта боль была почти приятной, почти желанной, потому что отвлекала от другой боли, от той кипы эмоций, которая крутилась внутри меня с того самого момента, как я услышала вопрос Аники.

Прокручивала в голове последние события снова и снова, словно застрявшая пластинка, которую невозможно остановить, невозможно выключить.

Меня всё ещё трясло — не от холода, хотя ветер, задувающий в щели между полотнищами брезента, был прохладным и пах поздней осенью, опавшими листьями и сырой землёй.

Нет, меня трясло от остаточной злости, которая ещё не успела выгореть дотла, хотя и превратилась из бушующего пожара в тлеющие угли. Руки дрожали — я чувствовала, как они мелко подрагивают под пледом, как пальцы не хотят сжиматься в нормальный кулак.

Я спрятала их глубже, прижав к животу, надеясь, что Мара не заметит, но, конечно же, она заметила — девушка была слишком внимательной и слишком чуткой.

Она подвинулась ближе и её плечо прижалось к моему, её тепло проникло сквозь все слои одежды, разлилось по телу, и я невольно прислонилась к ней, благодарная за это молчаливое, но такое красноречивое присутствие.

«Всё правильно сделала», — повторяла я себе снова и снова, как мантру, как молитву, пытаясь убедить себя, что поступила верно, что не обрекла усадьбу на гнев Генерала.

Они обидели мою дочь. Мою малышку, мою крошку, которая не понимает ещё, что такое жестокость, что такое злоба, что такое несправедливость. Никто не имеет права… НИКТО!

— Госпожа, — раздался тихий, осторожный голос Мары, прерывая мой внутренний монолог. Я вздрогнула и моргнула, отрываясь от мыслей, и повернула голову к ней. Девушка смотрела на меня с беспокойством. — Микэль, — поправилась она. — Вы… вы очень храбрая. Я никогда не видела, чтобы кто-то так давал отпор драконорожденному воину. Да ещё и самому Генералу. Да еще и женщина.

В её голосе звучала смесь восхищения и беспокойства, и это сочетание было настолько искренним, настолько неподдельным, что я невольно усмехнулась — горько и устало, но всё же усмехнулась.

— Храбрая? — переспросила я, медленно качая головой и глядя на проплывающий мимо пейзаж. — Или просто безрассудная, Мара? Я дала пощёчину вооружённому воину. Воину, понимаешь? Который мог бы сломать мне хребет пополам одной рукой, как сухую веточку. Который носит меч размером с моё туловище и вот уж наверняка умеет им пользоваться. Это не храбрость, милая. Это… это чистое безрассудство.

Но Мара качала головой решительно, упрямо, и на её лице появилось выражение, которое я редко видела у неё раньше, только в последние пару дней, — твердость в своих словах и почти вызов:

— Нет, — произнесла она, глядя мне прямо в глаза. — Нет, Микэль. Вы защищали Анику. Вы защищали своего ребёнка. Своё дитя. Это не безрассудство. Это… это то, что должна делать настоящая мать. Настоящая, любящая, самоотверженная мать, которая готова встать между своим ребёнком и любой опасностью, даже если эта опасность в десять раз сильнее ее, в сто раз страшнее.

Последние слова она произнесла тише, почти шёпотом, но я их услышала — услышала каждое слово, каждую нотку боли, которая прозвучала в её голосе, когда она говорила о «настоящей матери». И что-то успокаивающее разлилось в моей груди, вытесняя остатки гнева, гася тлеющие угли ненависти, заменяя их чем-то другим — благодарностью, пониманием того, что я не одна.

Я сжала её руку сильнее, не в силах подобрать слов, которые выразили бы всё то, что я чувствую в этот момент. Мара улыбнулась — слабо, но искренне, — и мы снова погрузились в молчание, удобное для нас обеих, успокаивающее молчание, под монотонный стук копыт по дороге, под скрип колёс.

Под тихое насвистывание Пирта на козлах, который что-то негромко напевал себе под нос — какую-то походную песню, грубоватую, но весёлую.

Я отвернулась и стала смотреть на проплывающий мир, позволяя себе впервые за весь этот безумный день, даже за все эти дни после переселения, просто… наблюдать. Не думать о проблемах, не планировать следующие шаги, не прокручивать в голове разговоры и конфликты, а просто смотреть и впитывать красоту этого мира, который стал моим домом — нравится мне это или нет.

И он был красивым. Удивительно, невероятно красивым.

Осеннее солнце клонилось к закату, окрашивая небо в фантастические, нереальные оттенки — золотисто-розовые, персиковые, сиреневые, переходящие в глубокий индиго на востоке, где уже проступали первые звёзды. Поля по обе стороны дороги были выкошены, усеяны копнами сена, которые отбрасывали длинные тени.

Деревья в перелесках стояли в своём осеннем наряде — золотом, багряном, оранжевом, и листва тихо шелестела на ветру, осыпаясь мелким дождём на землю.

Где-то вдалеке кричали птицы — гуси, наверное, улетающие на юг клином, если он тут был в моем понимании, — и их протяжные, печальные крики разносились над полями, над лесами, над дорогой, по которой мы ехали.

Красиво. Я почти забыла, когда последний раз просто наслаждалась красотой окружающего мира, не думая о долгах и выживании, что в этом, что в прошлом мире. Всю жизнь я заботилась только о проблемах, которые сыпались на мою голову одна за другой, не давая передышки.

В прошлой жизни я тоже редко останавливалась, чтобы посмотреть вокруг, — всегда бежала куда-то, всегда опаздывала, всегда была занята работой, отчётами, совещаниями, проектами.

А красота… красота проходила мимо, незамеченная, недооценённая.

Здесь и сейчас, в этом мире, я дала себе обещание: не упускать таких моментов.

Не забывать, что жизнь — это не только борьба, проблемы и выживание. Это ещё и закаты, и пение птиц, и шелест листвы, и тёплая рука дочери в моей ладони, и смех близких людей.

— Госпожа! — окликнул Пирт с козел, и я снова вздрогнула, отрываясь от созерцания. — Впереди развилка. Прямо — в город, это ещё часа три-четыре пути, может, и больше, если дорога не получше станет. Налево — можно срезать через лес, будет быстрее, говорят, часа на полтора, но дорога там похуже, и солнце скоро сядет совсем. Как прикажете?

Я задумалась, взвешивая варианты. Быстрее — это хорошо, очень хорошо. Меньше времени в трясущейся телеге, меньше ожидания, быстрее доберёмся до города, найдём ночлег, поужинаем, отдохнём.

Но… но ехать через лес в сумерках, когда видимость уже плохая, когда за каждым деревом может скрываться опасность…

Я вспомнила слова Кайласа о бандах перебежчиков, о сожжённых деревнях, о кровавом следе, который тянется по этим землям. Вспомнила его лицо — серьёзное, обеспокоенное, когда он говорил об этом, когда объяснял, почему его отряд расположился так близко к моей усадьбе.

Он не шутил. Опасность была реальной, осязаемой, близкой.

Нет. Риск неоправданный. Сэкономить полтора часа не стоит того, чтобы рисковать жизнями — своей, Мары, Пирта.

— Прямо, Пирт, — решительно ответила я, высовывая голову из-под брезента и поднимая голос, чтобы он слышал меня сквозь шум ветра. — Основной дорогой. Пусть дольше, зато безопаснее. К тому же, если задержимся — переночуем где-нибудь. Не беда.

Мастер кивнул, хлестнул вожжами, и лошадь послушно свернула на широкую, более наезженную дорогу, которая уходила прямо вперёд, к горизонту, к закатному солнцу, слепящему глаза.

Спустя полтора часа — или около того, я потеряла точный счёт времени, погружённая в свои мысли и дремоту, — телега затормозила, и я очнулась от того, что меня больше не трясёт, что вокруг тишина, нарушаемая только фырканьем лошади и скрипом кожаных ремней упряжи.

— Остановка, госпожа, — объявил Пирт, спрыгивая с козел и обходя телегу, чтобы помочь нам выбраться. — Придорожный колодец. Лошадь нужно напоить, да и нам неплохо бы размяться, ноги-то небось затекли.

Я кивнула, сбрасывая плед и вылезая из телеги, неприятно ощущая, как всё тело ноет от долгого сидения в неудобной позе. Ноги действительно затекли — когда я встала на землю, они едва держали, колени подогнулись, и я чуть не упала, но Пирт успел подхватить меня за локоть, придержать, пока я не обрела равновесие.

Физкультурой надо заниматься, хотя я вроде итак бегаю по дому, сиднем меня точно не назвать.

Мара спрыгнула следом, более ловко и грациозно, поправляя юбки.

Я потянулась, закинув руки над головой. Боже, как же приятно вот так просто наслаждаться поездкой!

Колодец стоял прямо у обочины — старый, добротный, сложенный из серого камня, с деревянным навесом, покрытым мхом и лишайником.

Ворот со свисающей цепью и ведром выглядел надёжным, хотя и изрядно потёртым от времени и использования. Вокруг росла трава — пожухлая, осенняя, но ещё зелёная кое-где, и несколько кустов с ярко-красными ягодами.

Пирт отвязал лошадь от оглобель и повёл её к колодцу.

Набрав воды, он вылил ее в деревянное корыто, стоящее рядом с колодцем, и лошадь тут же жадно припала к нему мордой, шумно втягивая воду, фыркая, отмахиваясь от назойливых мух хвостом. Животное пило долго, с удовольствием, и я улыбнулась, глядя на него. Бедняга устала не меньше нас, таская эту телегу по ужасной дороге.

Пока Пирт занимался лошадью, я достала из дорожной сумки припасы, которые Фания заботливо упаковала перед отъездом, — аккуратный свёрток, завёрнутый в чистую льняную ткань.

Развернула его и хмыкнула: свежие лепёшки, ещё чуть тёплые, пахнущие домашним очагом и свежим тестом; копчёное мясо, нарезанное тонкими ломтиками; кусок твёрдого жёлтого сыра с дырочками; несколько яблок — красных, блестящих, хрустящих. Простая еда, но такая вкусная, такая… домашняя.

Мара расстелила на траве у колодца небольшой плед — тот самый, которым мы укрывались в телеге, — и мы устроили импровизированный пикник, рассаживаясь вокруг свёртка с едой. Я откусила от лепёшки — мягкой, воздушной, с хрустящей корочкой, — и вдруг почувствовала, как к горлу подступает комок, как глаза начинают щипать от внезапных слёз.

Вот уж чего не ждала от себя.

Я уехала всего пару часов назад, а уже скучаю.

Нелепо, смешно, по-детски глупо, но факт. Скучаю по тёплой кухне, где Фания колдует над кастрюлями и сковородками. По звонкому смеху Аники, разносящемуся по коридорам. По ощущению, что у меня наконец-то есть место, которое я могу назвать домом, пусть и в этом странном, чужом мире.

По всем, кого оставила. Больше всего мне тревожилось, как мой поступок повлиял на жителей усадьбы…

— Вы думаете о юной госпоже? — тихо спросила Мара, словно читая мои мысли, и я вздрогнула, оторвавшись от воспоминаний.

Кивнула, прожёвывая и проглатывая кусок лепёшки, который вдруг показался суховатым и застрявшим в горле:

— Да. Надеюсь, Фания справляется. Аника иногда бывает такой непоседой, такой егозой, что за ней угнаться невозможно. Хотя после сегодняшнего испуга, после того, что случилось с теми воинами, наверное, будет сидеть тихо. По крайней мере, первое время.

Мара улыбнулась шире, подбирая с пледа крошки и складывая их в ладонь:

— Фания справится. Она же растила своих детей, знает, как обращаться с ними. Да и Аника её обожает, это видно невооружённым глазом. Они, наверное, сейчас на кухне пекут что-то вкусное — пирожки с яблоками или медовые палочки — и рассказывают друг другу сказки. Аника слушает, открыв рот, а потом засыпает прямо на руках у Фании, уткнувшись носиком в её плечо.

Образ этот был настолько живым, настолько реалистичным, что я почти увидела его перед глазами. Он успокоил меня, заставил расслабиться, отпустить напряжение, которое я держала в плечах, в затылке, во всём теле.

— Спасибо, Мара, — улыбнулась ей. — Спасибо, что ты здесь. Со мной. Не знаю, как бы я без тебя справилась.

Девушка покраснела, опустила глаза:

— Да что вы… Микэль. Это я должна благодарить вас. За то, что взяли меня. За то, что доверяете. И особенно за то, что… за то, что относитесь ко мне не как к прислуге, а как к… как к человеку.

Я протянула руку и сжала её ладонь:

— Ты мне как подруга, Мара. Одна из немногих в этом мире, кому я могу доверять.

Пирт присоединился к нам, тяжело опускаясь на край пледа и вытирая вспотевший лоб платком. Достал свою флягу с водой, открутил пробку и сделал несколько больших, жадных глотков. Потом протянул флягу мне:

— Госпожа, не желаете? Вода свежая, холодная, из родника набирал ещё утром.

Я благодарно приняла флягу и пила — вода действительно была холодной, с лёгким привкусом родниковой воды. Я сделала несколько глотков, потом передала флягу Маре.

Мы ели молча, наслаждаясь простой пищей, свежим воздухом, тишиной, нарушаемой только пением птиц в кустах шиповника, жужжанием пчёл, хрустом травы под ногами лошади, которая теперь щипала траву неподалёку, привязанная длинной верёвкой к столбу ограды.

Пирт жевал копчёное мясо и вдруг произнёс, словно невзначай, глядя куда-то вдаль:

— Знаете, госпожа, я раньше думал, что все знатные дамы — это такие… хрупкие создания. Вроде как фарфоровые куколки, которых нужно оберегать от всего, даже от лёгкого ветерка, чтобы не упали, не разбились. Но вы… — он повернулся ко мне, и в его глазах читалось искреннее уважение, — вы другая. Вы сильная. Очень сильная. Сильнее многих мужчин, которых я знал.

Я почувствовала, как краснеют щёки, как неловкость поднимается волной, заставляя отвернуться:

— Я не сильная, Пирт. Правда. Просто… делаю то, что нужно. То, что правильно. Что ещё мне остаётся? Сидеть и ныть о том, как мне страшно?

Мастер качал головой, не соглашаясь:

— Нет, госпожа. Это и есть настоящая сила. Делать то, что нужно, даже когда страшно. Даже когда не знаешь, что будет дальше и чем всё это обернётся. Даже когда все вокруг говорят, что ты не справишься, что ты слишком слабая, слишком молодая, слишком неопытная. Вы не слушаете их, просто идете вперед. И это… это вызывает уважение, госпожа.

Мара кивала в знак согласия, и я, наконец, осознала, что эти двое — мои люди. Действительно мои.

Не из-за денег, которые я им плачу, не из-за статуса баронессы, который ничего не значил лично для меня, а потому что они верят в меня. Верят, что я справлюсь. Верят, что я не брошу их, не обману и не предам. И это было… ценно.

Мы закончили перекус, собрали остатки еды обратно в свёрток, отряхнули плед от крошек и травы. Пирт поднялся первым, потянулся, потом подал руку мне, помогая встать. Мы снова забрались в телегу — я и Мара на сено, Пирт на козлы, — и продолжили путь.

Теперь уже сумерки сгущались быстрее, заметнее, и небо на востоке становилось тёмно-синим, почти чёрным, усеянным яркими звёздами, которые загорались одна за другой, как свечи на огромном алтаре.

Я достала из ридикюля маленький интересный фонарик со свечой внутри — Сара предусмотрительно положила его в дорожную сумку, — зажгла свечу от кресала, которое дала Мара, и тёплый мягкий свет заполнил внутреннее пространство телеги, отгоняя наступающую темноту, создавая уютный кокон, в котором можно было спрятаться от внешнего мира.

Мара устроилась поудобнее, подкладывая под спину охапку сена, и спросила, прикрывая рот ладонью, чтобы скрыть зевок:

— Микэль, а что мы будем делать в городе? То есть, я знаю — покупки, но… что именно? У вас есть план?

Я достала из кармана список и развернула его, разглядывая строки при свете фонарика.