Глава 38 · Союз

Я смотрела на этого человека — Романа, Райнора, кем бы он ни был, — пытаясь осмыслить, переварить, принять то, что только что услышала.

С Земли. Он с Земли. Двадцать первый век.

Такой же попаданец, как я.

Но… но как мне убедиться, что это правда? Что он не шарлатан, который подслушал мои слова про калькулятор и эксель и решил разыграть из себя земляка, чтобы войти в доверие? Что это не ловушка, не очередной подвох в этом безумном мире, который уже успел преподнести мне столько сюрпризов, что я перестала чему-либо удивляться?

Да, сама мысль, что кто-то мог бы знать про Землю казалась абсурдной, но…

Нужны доказательства. Проверочные вопросы, на которые может ответить только человек, действительно живший в моём мире.

Я выпрямилась, скрестив руки на груди, и посмотрела на него холодно и оценивающе:

— Хорошо. Допустим, я тебе верю. Допустим, ты правда оттуда. Тогда ответь мне на несколько вопросов, простых вопросов, которые не вызовут затруднений у человека с Земли.

Райнор кивнул серьёзно, выпрямляясь и глядя мне в глаза:

— Спрашивай. Что угодно.

Я задумалась на секунду, подбирая формулировку:

— Назови мне три крупнейших города России. Не считая Москвы и Питера.

Он ответил без колебаний:

— Новосибирск, Екатеринбург, Казань. Хотя по населению там ещё Нижний Новгород в первой пятёрке, если не ошибаюсь.

Правильно. Абсолютно правильно. Но это могло быть случайностью. Или он действительно хорошо изучил историю и географию этого мира… хотя как? Все, я схожу с ума!

Следующий вопрос:

— Что такое метро? Объясни подробно.

Райнор усмехнулся:

— Подземная транспортная система. Поезда ходят по туннелям под городом, останавливаются на станциях, где пассажиры входят и выходят. В Москве самое красивое метро в мире — станции как дворцы, с мозаикой, люстрами, мрамором. В Питере — самое глубокое, потому что город на болоте, пришлось рыть очень глубоко, чтобы добраться до твёрдых пород. А вообще, — улыбка подрагивала на его губах, он слегка наклонил голову вбок, отчего пара прядей упала ему на лицо. — Это толчея, где все едут хмурые, уткнувшись в телефоны.

Сердце забилось чуть быстрее. Это… это уже сложнее выдумать. Детали про метро знают только те, кто там бывал, кто ездил по этим линиям.

Ещё вопрос:

— Назови мне любимое блюдо москвичей. То, которое можно купить буквально на каждом углу.

Он рассмеялся — коротко, с ностальгией:

— Шаурма. Или шаверма, как её еще называют. Хотя в Москве ещё популярны чебуреки, беляши, хот-доги, ммм. Но шаурма — это святое. Особенно ночью, после работы или вечеринки. Стоишь у ларька, ждёшь, пока тебе завернут эту прекрасную фигню из курицы, овощей, соуса, лаваша… — Он закрыл глаза, явно наслаждаясь воспоминанием. — Боже, как же я по этому скучаю.

Я тоже закрыла глаза на мгновение, вспоминая вкус шаурмы из ларька у метро, где я покупала её каждую пятницу после работы, несмотря на то, что могла позволить себе ужин в дорогом ресторане с моей зарплатой. Острый соус, сочное мясо, хрустящие огурцы…

Ладно. Ладно, он убедил меня.

Никто в этом мире не может знать таких деталей, если не прожил их сам.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает, как плечи опускаются, как внутри что-то тёплое и мягкое разливается, вытесняя страх и недоверие.

Он настоящий. Он действительно с Земли. Я не одна. Не одна в этом безумном мире!

— Хорошо, — произнесла я тихо, прислоняясь спиной к бочке и медленно сползая вниз, пока не оказалась сидящей на полу, наплевав на платье. — Хорошо. Я… я верю тебе.

Райнор облегчённо выдохнул, провёл рукой по лицу, и только тогда я заметила, как дрожали его пальцы:

— Спасибо. Спасибо, что поверила. Я… я боялся, что ты подумаешь, что я сумасшедший. Или мошенник. Или… Да чёрт знает, кто.

Он огляделся, подошёл к углу, где стояла массивная деревянная бочка — пустая, судя по лёгкости, с которой он её передвинул, — подкатил её ближе ко мне и сел напротив, тяжело опускаясь и вытягивая длинные ноги.

Мы сидели друг напротив друга в тесной подсобке, освещённой только слабым светом, пробивающимся сквозь щели в двери, и молчали, просто молчали, переваривая случившееся.

Наконец Райнор заговорил — медленно, задумчиво, словно вспоминая что-то далёкое:

— Я попал сюда три года назад, вместе с сестрой. С Мариной. Там, на Земле, мне было тридцать восемь, ей — тридцать. Мы были близки, несмотря на разницу в возрасте, часто виделись, поддерживали друг друга. И когда… когда случилось это…

Он сделал паузу, сжав кулаки на коленях.

— Мы ехали на дачу, собирались отпраздновать там день рождение Марины. Она только рассталась со своим бывшим-мудаком, я хотел ее поддержать. Это… это я вёл машину, Марина сидела рядом. Дорога была скользкой после дождя. Фура выскочила на встречную, я попытался увернуться, но… — Он замолчал, глядя в пол и сжимая кулаки, будто виня себя в произошедшем. — Я помню удар. Грохот. Боль. А потом… потом темнота. И когда очнулся, я был здесь, в теле какого-то обедневшего дворянина из маленького городка. В доме, который разваливался, с долгами, которые я понятия не имел, как отдавать.

Райнор поднял глаза, встретившись со мной взглядом:

— Первое время у меня была только паника. Неконтролируемая паника. Я не понимал, где я, что произошло, почему я выгляжу по-другому, почему вокруг средневековье. Думал, что схожу с ума, лежу где-нибудь в дурке или вообще… вообще умер. Что это галлюцинация перед смертью или кома, в которой мой мозг создаёт иллюзию реальности.

Он усмехнулся горько:

— А потом нашёл Марину, ну, она меня нашла. Вернее, Мисабель, как её здесь зовут. Или просто Бель. Она попала в тело младшей сестры того дворянина, в чьём теле очнулся я. И когда мы встретились… Она приехала из дальней усадьбы в надежде затребовать у меня… у того, кем было это тело до меня — затребовать, чтобы ее освободили от навязанного жениха. И… когда поняли, что мы — это мы… что мы оба здесь, что это не сон, не галлюцинация… — Он покачал головой. — Легче не стало, честно. Мы оба были в ужасе. Но хотя бы стало не так одиноко, никогда не забуду то чувство, когда узнал в совершенно незнакомой с виду девице… свою родную сестричку.

Я слушала, затаив дыхание, в груди все сжималось от сочувствия, от понимания, оттого, что этот человек прошёл через то же самое, через что и я — через шок, отрицание, панику, медленное принятие неизбежного.

— Мы начали адаптироваться, — продолжал Райнор, запрокинув голову и глядя куда-то балки потолка. — Изучали этот мир, его законы, правила, культуру. Старались не выделяться, не привлекать внимания. Бель оказалась умницей — в прошлой жизни она работала кризис-менеджером в крупной компании, разруливала проблемы больших и важных дядек в из компаниях. Здесь эти навыки пригодились, она устроилась помощницей к богатой купчихе — вдове, которая владела несколькими лавками, но совершенно не умела вести дела. Бель за полгода навела порядок в бухгалтерии, оптимизировала работу, увеличила прибыль вдвое. Сейчас купчиха души в ней не чает, платит хорошие деньги, хотя и скудные по сравнению с тем, что Марина имела на Земле.

Райнор улыбнулся с гордостью:

— Она молодец — настоящий профессионал. Выжила бы в любых условиях.

— А ты? — спросила его тихо, понимая, что неспроста он избегает рассказа о себе. — Что ты делал там, на Земле? И чем занимаешься здесь?

Мужчина устало вздохнул, откидываясь спиной к стене:

— Там я был владельцем среднего по меркам отеля в Подмосковье. Ничего шикарного — двадцать номеров, ресторан на первом этаже, конференц-зал, природа, отдельно стоящие 10 домиков. Но это был успешный проект. У меня были постоянные клиенты, хорошие отзывы, планы на расширение. Я любил эту работу, правда… Очень любил. Любил создавать атмосферу, в которой люди чувствуют себя как дома. Любил утверждать меню, обучать персонал, общаться с гостями.

Он провёл рукой по волосам, стягивая резинку и распуская хвост — тёмные пряди рассыпались по плечам, обрамляя лицо:

— Здесь… здесь я работаю в этой гребаной таверне. Хозяин — дальний родственник семьи, в чьё тело я попал. Он взял меня из жалости, дал работу, крышу над головой. Но он… — Райнор стиснул зубы, — он старый хрыч… кхм… консервативен до невозможности, я хотел сказать. Не слушает идей, не хочет ничего менять. Таверна работает так же, как работала двадцать лет назад, проработает также и еще пятьдесят. Грязно, шумно, никакого сервиса, никакого комфорта. Я предлагал ему сто раз — обновить меню, улучшить обслуживание, сделать ремонт, привлечь новых клиентов. Но он каждый раз отмахивается: «Зачем? И так работает. Народ приходит, пьёт, платит. Чего ещё надо?»

Он рассмеялся — коротко, зло:

— И вот я тут стою за стойкой, разливаю пиво пьяным грузчикам и мечтаю о том, чтобы открыть своё заведение. С хорошей едой и приятной атмосферой. Но денег нет и пока не предвидится. Совсем нет. Всё, что зарабатываю, уходит на аренду небольшого домика для меня и Бель, на еду, на одежду, после того как нас выперли из родового поместья. Накопить на бизнес — в условиях этого почти средневековья нереально. Нереально, если у тебя есть, о ком еще заботиться. Я не подвергну опасности сестру, хотя предложения — и серые, и черные — поступали мне не один раз. Но… нет. Семья важнее.

Райнор посмотрел на меня, в его глазах плескалась усталость, разочарование, но и… и надежда тоже, маленькая, робкая. Как будто он еще не до конца сдался. Словно еще верил, что вытянет себя и сестру из болота.

Дааа, по-сравнению с ними — мне повезло куда больше.

— А ты? Расскажи про себя. Кем была там? И как оказалась здесь?

Я задумалась на этот вопрос, подбирая слова. Не собиралась рассказывать всё сходу — про Микэль, про её трагедию, про Анику, которая на самом деле дочь Кайласа. Это было… слишком личным. Слишком болезненным. Слишком опасным, если правда выплывет наружу.

Поэтому я ограничилась коротким пересказом:

— Там я курировала открытия филиалов отелей, до этого управляющей, так что мы с тобой в этом похожи. Судьба явно посмеялась над нами. Ушла с головой в работу после отказа мужа в усыновлении ребёнка. Ничего интересного — отчёты, переговоры, контракты. Но после развода и празднования дня рождения — не повезло сесть не в то такси. Водитель ссорился со своей женой что ли, не справился с управлением. Паденье в ледяную воду было весьма эффектным, пережить бы это еще раз не хотела. Очнулась уже здесь, прямо у детского приюта. В теле баронессы Микэль Верлис, вдовы с пятилетней дочкой.

Я усмехнулась горько:

— Поместье в упадке, денег почти нет, слуг — раз-два и обчёлся, но сейчас уже стало чуть получше. Еще и на моих землях расположился отряд драконорожденных ящериц, которые патрулируют границу и периодически устраивают мне головную боль, — понаблюдала за его в любопытстве поднятыми бровями и уточнила со смешком. — Например, выбивают ногой дверь. А сегодня еще и узнала, что мне нужно заплатить королевский налог — двадцать тысяч златых — через месяц. У меня есть восемнадцать. Этот мир не перестает подкидывать испытаний, теперь ломаю голову, где взять оставшиеся две.

Райнор присвистнул, выпучив глаза:

— Двадцать тысяч⁈ Это же… это же целое состояние!

— Дело говоришь, значит не мне одной так «показалось», — кивнула я мрачно. — А ещё я временно назначена управляющей приюта на моих землях, потому что прежняя управляющая воровала бюджет. И мне нужно разобраться, что там вообще происходит, почему дети голодают, а деньги исчезли.

Я откинулась головой назад, уставившись в потолок:

— В общем, жизнь удалась. Вполне возможно, что это все же чистилище. Надеюсь, впереди нас ждет всё-таки рай.

Райнор вдруг рассмеялся — искренне, громко и заразительно, и я невольно улыбнулась, снова посмотрев на него.

Почему-то так тепло стало.

— Да уж, — проговорил он, утирая выступившие слёзы. — Судьба у нас всех… как бы помягче выразиться… Хреновая.

— Я бы сказала пожёстче, — согласилась я, и мы синхронно рассмеялись, разряжая напряжение, копившееся всё это время.

Потом наступила тишина — не неловкая, а скорее… задумчивая. Мы сидели, каждый погружённый в свои мысли, и я вдруг подумала: а ведь это первый раз с тех пор, как я попала сюда, когда я могу просто быть собой. Не играть роль баронессы. Не подбирать слова. Не бояться, что меня раскроют, что поймут, что я не та, за кого себя выдаю.

С Райнором я смогла говорить открыто. Потому что он понимал, потому что прошёл через то же самое.

Наконец Райнор заговорил — мягко, но серьёзно, возращая мое внимание к себе:

— Слушай, я тут подумал. Нам нужно держаться вместе.

Он наклонился вперёд, опираясь локтями о колени, и его взгляд — понимающий, полный такого неподдельного участия, что внутри что-то сжалось в тугой узел, — впился в мои глаза, не отпуская, словно пытался заглянуть в самую глубину, туда, куда я не пускала никого с тех пор, как очнулась в этом мире.

— Потому что, — произнёс он тихо, — я понимаю тебя. По-настоящему понимаю. Сам прошёл через это. Через этот ужас первых дней, когда не знаешь, что происходит, почему ты здесь, как выжить. Через это отчаяние, когда понимаешь, что назад дороги нет, что всё, что было до этого — семья, друзья, привычный мир, — всё потеряно навсегда.

Он сделал паузу, и я видела, как напряглись мышцы его челюсти, как в глазах мелькнула боль — старая, глубокая, которую он научился прятать, но явно так и не смог забыть.

— Очень тяжело жить в этом мире одному, — продолжил он все же мягко. — С другой культурой, с другими правилами, с другими людьми — они, в общем-то, хорошие, большинство из них. Но ты всё равно понимаешь каждую секунду, каждую минуту — что ты здесь чужой. Что никто не поймёт, откуда ты, что ты пережил, почему ты думаешь иначе, почему иногда слова вырываются не те, почему ты вздрагиваешь от вещей, которые здесь считаются обыденными, и не удивляешься вещам, которые всех поражают.

Его голос стал ещё тише, почти шёпотом:

— Ты живёшь в постоянном напряжении. Боишься ошибиться, выдать себя, сказать что-то не то. Носишь маску каждый день, каждую минуту, потому что если её снимешь — тебя раскроют, осудят, возможно, даже уничтожат. И это… это выматывает. До самой души выматывает, вот тут тяжело, каждый день, — мужчина болезненным замазом прижал кулак к своему сердцу.

Он замолчал, пристально глядя на меня слегка прищуренными глазами, словно пытался прочитать по моему лицу всё, что я не решалась сказать вслух.

А потом… потом он просто протянул руку — медленно, осторожно, давая мне время отстраниться, если я захочу, — и мягко, почти по-братски потрепал меня по волосам на макушке.

Жест такой простой, такой заботливый, что у меня сжало иголками горло, и я почувствовала, как защипало в глазах.

— У меня хоть сестра была, — произнёс Райнор, не убирая руку, продолжая медленно гладить мои растрёпанные волосы, словно успокаивая испуганного ребёнка. — Мне было с кем разделить этот кошмар, с кем поговорить по-настоящему, без притворства. С кем просто помолчать и знать, что тебя понимают без слов. А ты… ты совсем одна. Совсем.

Он слегка наклонил голову вбок и прошептал:

— Тяжело тебе пришлось, да? Очень тяжело. Ты попала в чужое тело, в чужую жизнь, с грузом чужих проблем, чужих обязательств. Тебе пришлось стать матерью девочке, которую ты не рожала, но за которую отвечаешь. Тебе пришлось управлять поместьем, и ты понятия не имела, как это делать. Тебе пришлось столкнуться с проблемами, которые никогда не сравнятся с прошлыми, с Земными. Одна против целого мира, который не знает пощады, который не прощает слабости.

Он наклонился ещё ближе, и я видела отражение своего лица в его глазах — бледное, усталое, с дрожащими губами и слишком яркими, лихорадочно блестящими глазами.

— Тебе было страшно, да? — спросил Райнор тихо. — Очень страшно. В первую ночь, когда ты очнулась в чужом теле и не понимала, что происходит. В первое утро, когда поняла, что это не сон, не галлюцинация, что это реальность, и тебе придётся жить в ней. Страшно, когда увидела дочь и осознала, что теперь ты её мать, её защита, её единственная опора. Страшно, когда поняла, что денег нет, что поместье разваливается, что нужно принимать решения, от которых зависят чужие жизни. Страшно каждый день, каждую ночь, потому что ты не знаешь, справишься ли, выживешь ли, сможешь ли защитить тех, кто зависит от тебя. Бедная девочка.

Его слова били точно в цель, в самое сердце, туда, где я прятала свой страх, своё отчаяние, свою беспомощность, которые не показывала никому — ни Маре, ни Фании, ни Пирту, ни даже себе самой, потому что если признаешься в этом, то рухнешь, сломаешься, не сможешь встать и идти дальше.

Но он… он видел. Видел сквозь мою маску, сквозь мою показную уверенность, сквозь все слои защиты, которые я старательно выстраивала вокруг себя.

И от этого понимания, от того, что наконец-то кто-то видел меня настоящую, в глазах защипало сильнее, и я почувствовала, как первая горячая слеза скатилась по щеке, потом вторая, третья.

Я попыталась отвернуться, утереть их рукавом, спрятать это ненужное проявление слабости, но Райнор мягко перехватил мою руку, не давая отстраниться.

— Эй, — позвал он тихо, в его голосе звучала такая нежность, такая забота, что внутри что-то окончательно сломалось. — Эй, не надо, не прячься, не сдерживайся. Плачь, если хочется, плачь, пожалуйста. В этом нет ничего стыдного. Ты не обязана быть сильной каждую минуту, не обязана держать всё в себе. Не обязана справляться со всем в одиночку.

Мужчина медленно опустился передо мной на корточки, всё ещё держа мою руку в своей — такой большой и надёжной, — и другой рукой мягко коснулся моего подбородка, заставляя повернуть голову и посмотреть на него.

— Ты проделала большую работу, — произнёс он серьёзно, глядя мне прямо в глаза. — Невероятную — ты… выжила. Адаптировалась. Взяла на себя ответственность за людей, которых даже не знала неделю назад. Ты сражаешься, не сдаёшься, идёшь вперёд, несмотря на все препятствия. Ты — чертовски сильная женщина. Но даже самым сильным людям нужно иногда позволить себе быть слабыми. Нужно выплакаться, выпустить этот страх, это напряжение, эту боль, которую ты держишь внутри. Иначе ты просто сломаешься, а мне не хочется, чтобы ты ломалась. Совсем не хочется.

И эти слова… эти простые, искренние слова стали последней каплей.

Я всхлипнула — жалко и по-детски, — и уткнулась лицом в ладони, больше не в силах сдерживаться.

Слёзы хлынули потоком — горячие, солёные, такие нескончаемые. Я плакала так, как не плакала давно. Плакала от страха, от усталости, от отчаяния, от облегчения, от того, что наконец-то можно было просто… отпустить. Просто позволить себе почувствовать всё то, что я запрещала себе чувствовать все эти дни.

Райнор вдруг обнял меня и притянул к себе, я уткнулась лбом ему в плечо, цепляясь за его рубашку, всхлипывая и задыхаясь от рыданий.

Он не говорил ничего. Просто держал меня, медленно покачивая из стороны в сторону, поглаживая по спине широкой ладонью, и тихо, почти беззвучно приговаривал что-то успокаивающее — бессвязные слова, которые я не могла разобрать сквозь собственные всхлипы, но которые действовали как колыбельная, как заклинание, постепенно унимая дрожь, успокаивая разбушевавшиеся эмоции.

И я плакала. Плакала долго, выплакивая весь страх, всё напряжение, весь запоздалый ужас от осознания того, что я… что я умерла.

Я умерла там, на Земле. В той машине, которая рухнула с моста. Я помнила этот момент — крик, удар, холодную воду, заливающую салон, панику, когда пыталась открыть дверь, выбить окно, вдохнуть, но вода уже заполнила лёгкие, и всё стало темно, тихо, холодно…

Я утонула.

Утонула в ледяной воде, задыхаясь, борясь за жизнь до последней секунды, но проиграв этой битве.

И очнулась здесь. В другом мире, в другом теле, с другой жизнью.

Но та боль, тот страх, та паника — они всё ещё были внутри, спрятанные глубоко, потому что я не позволяла себе думать об этом, чувствовать это, переживать заново.

А теперь… теперь всё вырывалось наружу, затопляя, душа, не давая дышать.

И Райнор просто держал меня, не отпуская, пока я не выплакала всё до последней капли, пока не осталось только опустошение, усталость и странное спокойствие.

Наконец всхлипы стихли, дыхание выровнялось, слёзы мои иссякли.

Я медленно отстранилась, утирая мокрое лицо рукавом, избегая смотреть Райнору в глаза от стыда и смущения.

— Прости, — прохрипела я, голос звучал осипшим и разбитым. — Прости, я не хотела… не должна была так…

— Тише, — Райнор мягко удержал мой подбородок, заставляя посмотреть на него. — Не извиняйся, никогда не извиняйся за слёзы. Ты имеешь право плакать, имеешь право просить о помощи. Это не делает тебя слабее. Наоборот, это делает тебя человеком в том странном и запутанном мире.

Он улыбнулся — теперь ободряюще:

— И теперь ты не одна — запомни это. У тебя есть я и есть Бель, когда познакомитесь. Если тебе будет страшно и сложно — всегда приходи к нам. Мы справимся вместе. Обещаю.

Я кивнула, и губы дрогнули в слабой, но искренней улыбке:

— Спасибо. Спасибо тебе. За… за всё.

Он подмигнул, слегка отстраняясь:

— Не за что. Вот познакомлю тебя с Бель — она у меня умница, у неё голова работает как компьютер, она точно придумает, как решить твои финансовые проблемы. Может, вместе мы что-то придумаем.

Он сделал паузу, потом добавил с усмешкой:

— К тому же, Бель — тот ещё бес в юбке. Вы точно сойдётесь. У неё такой же юмор, как у тебя.

Я усмехнулась, представляя себе эту женщину — кризис-менеджера, попаданку, которая за полгода увеличила прибыль купеческого бизнеса вдвое.

Звучит как человек, с которым мне было бы… интересно поговорить.

Райнор встал, отряхнул штаны и протянул мне руку:

— Ну что? Союз попаданцев? Поможем друг другу выжить в этом мире?

Я смотрела на его руку несколько секунд, колеблясь.

С одной стороны, я едва знала этого человека. Полчаса назад даже не подозревала о его существовании. Доверять ему полностью было бы глупо.

Но с другой… с другой стороны, он единственный человек в этом мире, который понимал меня. По-настоящему понимал, потому что прошёл через то же самое. Потому что тоже оказался здесь не по своей воле, тоже пытался выжить, найти своё место.

И в этом мире, полном опасностей, предательств, неизвестности… разве не лучше иметь союзника? Человека, которому можно доверять, на которого можно положиться?

Рядом с которым ты не… забудешь, кто ты есть на самом деле.

Решение пришло само собой.

Я вложила свою ладонь в его большую и тёплую руку, крепко пожала:

— Союз попаданцев, — согласилась я с улыбкой. — Звучит как название плохого комедийного сериала, но мне нравится.

Райнор рассмеялся, притянул меня к себе и крепко обнял, опуская подбородок на мою макушку.

И я обняла его в ответ, прижавшись лбом к его плечу, чувствуя, как внутри что-то отпускает, как напряжение, которое держала последние дни, наконец уходит.

Я не одна. Больше не одна.

И это… это было невероятным облегчением.