Глава 12

Ричард остался в усадьбе на несколько дней. Снег не прекращался — он шёл ровно, без порывов, укутывая двор, крыши, деревья в новые пухлые слои. Дороги замело окончательно, и возвращаться в столицу было бессмысленно: даже верхом, даже зная короткие тропы, можно было завязнуть в сугробах или сбиться с пути. Ричард не жаловался — наоборот, казался рад лишнему времени. Каждое утро он выходил на крыльцо, щурился на белый свет и говорил: «Красота какая. У нас на юге такого не бывает. Снег у нас жёлтый, грязный, быстро тает».

С утра он помогал Мирку расчищать двор — брал широкую деревянную лопату и шёл впереди, прокладывая тропу от крыльца до ворот, от ворот до конюшни, от конюшни до дровяника. Мирк сначала косился, потом привык и даже начал покрикивать: «Давай-давай, выше лопату, не ленись!» Ричард не обижался, только усмехался и работал быстрее. Потом он шёл с Жераром в лес — проверить силки, принести дров, нарубить лапника для подстилки скотине. Возвращался раскрасневшимся, с инеем на ресницах и на кончиках тёмных волос, пахнущим морозом, сосной и дымом. Астер подавала ему чай — кружку, которую он обхватывал озябшими ладонями, — и он садился у печи, отогревался и рассказывал — о своих лошадях, о вороном жеребце по кличке Вихрь, который никого не подпускает, кроме него, о поместье, где старый садовник каждую весну выводит новые сорта яблонь, о том, как в детстве провалился под лёд на зимней реке, и отец вытащил его за шиворот, ругаясь и молясь одновременно.

Я слушала и ловила себя на том, что улыбаюсь. Просто так, без причины. С ним было легко. Не нужно играть роль госпожи, притворяться сильной, скрывать усталость, которая копилась днями и ночами. Он видел меня настоящую — растрёпанную, в заляпанном переднике, с красными от мороза руками, которые я прятала в карманы, — и смотрел так, будто я была самой красивой женщиной на свете. И это чувство — быть увиденной, принятой, не оценённой по заслугам, а просто любимой — грело сильнее, чем любая печка.

Однажды вечером мы сидели в беседке. Печка гудела, отбрасывая на стены багровые отсветы, за окном кружил снег — мелкий, бесконечный, — и было тепло, почти уютно. Я сидела на лавке, поджав под себя ноги, он — напротив, на табурете, опершись локтями на стол. Между нами, на железной столешнице, дымились две кружки чая, и я смотрела, как пар поднимается к потолку и тает в полумраке.

— Расскажи о своём сне, — попросила я. — Подробно. Всё, что помнишь.

Он задумался, глядя на огонь, и в его глазах отразились пляшущие языки пламени.

— Мне снилось золотое поле, — начал он тихо. — Пшеница или рожь, не понял. Колосья были такими тяжёлыми, что клонились до самой земли. И солнце — не такое, как зимой, а яркое, летнее, оно висело низко над горизонтом и красило всё в золото и медь. И я на белом коне. Я скакал к тебе — хотя тогда не знал, что это ты. Я просто знал, что там, на холме, меня кто-то ждёт. Ты стояла на холме, в белом платье — простом, льняном, без вышивки, — и ветер развевал твои волосы. Ты смотрела вдаль, и я видел, как ты улыбаешься. Когда я подъехал, ты повернулась ко мне, и у тебя были глаза… такие же, как сейчас. Я взял твою руку — она была тёплой, — и сказал: «Жди, я скоро буду, любимая». А потом проснулся. И не мог забыть. Искал тебя везде — на балах, в театрах, даже в храме. Смотрел на каждую девушку, всматривался в лица. А потом Амиран рассказал о тебе, и я сразу понял.

— Понял, что это я? — переспросила я, хотя знала ответ.

— Понял, что это ты, — он посмотрел на меня, и в его глазах не было сомнений. — Хотя никогда не видел. Просто… почувствовал. Когда он сказал «Анна, Хранительница, из глуши, живёт в старой усадьбе», я услышал это имя, и у меня сердце замерло. Я понял, что это та, которую я искал. Только твоё имя, без портрета, без описания.

Я молчала, перебирая в памяти свой сон. Те же слова, тот же конь, то же поле, та же дрожь от прикосновения. Сны Хранительниц — вещие, говорил Матиас. Но чтобы они сбывались так буквально, так… безупречно.

— Это магия, — сказала я, чувствуя, как амулет на груди пульсирует. — Или судьба.

— Какая разница? — улыбнулся он, и в его улыбке было столько тепла, что я невольно улыбнулась в ответ. — Главное, что мы нашли друг друга.

После ужина мы гуляли по саду. Снег за ночь выпал свежий, нетронутый, и мы оставляли за собой две цепочки следов — его, широкие, размашистые, и мои, помельче, но ровные. Луна светила ярко, полная, почти круглая, и снег под ней отливал синевой. Деревья стояли неподвижно, укутанные белыми шапками, и казалось, что мир замер в ожидании. Чего? Не знаю. Может быть, нашего молчания, которое говорило больше слов.

— Анна, — Ричард впервые назвал меня по имени. Не «леди Анна», не «госпожа» — просто Анна. Моё имя в его устах прозвучало мягко, почти интимно, как шёпот в темноте. Мы стояли в беседке, за окнами кружил снег, печка ровно гудела, и в этом тепле, среди запахов сушёных трав и нагретого дерева, он взял мои руки в свои. — Я хочу быть с тобой. Не как гость, не как друг — как муж.

У меня перехватило дыхание. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, так, что я почувствовала пульс в висках, в кончиках пальцев, в амулете на груди. Он нагрелся — не тревожно, не обжигающе, а ровно, глубоко, как печь, в которую только что заложили дрова. Я смотрела в его серые глаза, в которых золотые искры плясали в отсветах пламени, и не могла вымолвить ни слова.

— Ричард, — начала я, когда голос наконец вернулся, и он прозвучал хрипло, чуть надломленно. — Мы знакомы всего несколько дней...

— Да, — согласился он, и его пальцы сжали мои чуть крепче. — Но я ждал тебя всю жизнь. Не дни. Всю жизнь. Я просто не знал, что ты существуешь. А когда узнал — понял, что всё остальное было ожиданием.

Он взял мои руки в свои — тёплые, шершавые, с едва заметными мозолями от поводьев и топора, — и я не отняла. Не смогла. Потому что в его прикосновении не было требования, настойчивости, желания взять своё. Была только просьба. Тихая, почти беззвучная: «Позволь мне быть рядом». И что-то во мне, глубоко, там, где живут древние инстинкты и магия предков, ответило: «Позволяю».

— Не торопи меня, — попросила я, чувствуя, как к лицу приливает жар. — Дай время привыкнуть. К тебе. К этому. К тому, что я могу быть не только Хранительницей, но и просто… женщиной.

— Хорошо, — он поднёс мои пальцы к губам и поцеловал — медленно, бережно, как целуют святыню. — Я подожду. Я умею ждать. Я столько лет искал — подожду и ещё сколько надо.

Вернувшись в дом, я долго не могла уснуть. Лежала на спине, глядя в потолок, где лунный свет рисовал причудливые узоры. В ушах всё ещё звучало: «Я хочу быть с тобой как муж». Муж. Это слово, такое простое и такое огромное, не укладывалось в голове. Я представляла себе совместные завтраки, вечера у камина, споры о хозяйстве, молчаливые прогулки по саду. Мне было страшно — не его, а себя. Смогу ли я быть женой, когда вся моя жизнь последние месяцы была подчинена земле, людям, долгу? Смогу ли разделить себя, не потеряв ни той, ни другой? И думала о Ричарде. Он был другим. Не таким, как столичные аристократы — пустые, надутые, зацикленные на себе. Не таким, как Эдгар Харасский, который видел во мне лишь источник магии и влияния. Простым, честным, настоящим. Тем, с кем можно молчать — и молчание не будет тяготить. Тем, кто не спросит «а что ты мне дашь?», а спросит «что я могу для тебя сделать?». С ним не нужно было бояться, что он использует мою магию или связи. Ему нужна была я. Просто я. Со всеми моими шрамами, усталостью, мозолями на ладонях.

— Тебе идёт, — сказал Вильгельм из темноты. Я не видела его, но чувствовала лёгкий холод у изголовья.

— Что идёт?

— Когда ты счастлива. Ты вся светишься. Даже в темноте видно.

Я улыбнулась. Наверное, впервые за долгое время — не дежурной улыбкой госпожи, не благодарной улыбкой Хранительницы, а просто — счастливой.

— Спокойной ночи, Вильгельм, — прошептала я.

Призрак не ответил, только холодок отступил. Я закрыла глаза и провалилась в сон, где снова стояла на золотом поле. И Ричард был рядом. Не на белом коне, не вдали — а рядом, держал меня за руку, и нам не нужно было слов. Только колосья под ветром и тёплое солнце.

Утром за завтраком Ричард помогал Жанне накрывать на стол — разносил тарелки, разливал чай, даже почистил картошку, чем привёл кухарку в состояние лёгкого шока («Сын герцога, а картошку чистит — быстрее меня!»). Астер смотрела на него влюблёнными глазами, Ольнара хихикала, прикрывая рот передником. Жанна делала вид, что не замечает, но я видела, как она довольно кивает.

— Скоро у нас свадьба, — шепнула Ольнара, проходя мимо с ведром воды.

— Тише ты, — шикнула я, но сама не смогла сдержать улыбки. Уголки губ предательски ползли вверх, и я отвернулась к окну, чтобы никто не видел.

Ричард подошёл, обнял за плечи — просто так, не таясь, при всех. Я чувствовала его тепло через ткань платья, и это было правильно, естественно, будто так и должно быть.

— Я сегодня уезжаю, — сказал он, заглядывая мне в глаза. — Погода наладилась, дороги расчистили. В поместье дела — отец заждался, скотину пересчитать надо, поставки зерна проверить. Но вернусь через неделю. Можно?

— Можно, — ответила я, чувствуя, как что-то ёкает в груди.

Он поцеловал меня в лоб — долгим, тёплым поцелуем, который заставил Астер ахнуть, а Жанну сделать вид, что она очень занята у печи. Потом накинул плащ, взял поводья коня, которого Мирк уже вывел из конюшни.

— До скорого, — сказал он и легко вскочил в седло.

— До скорого, — ответила я.

Я смотрела, как он садится на коня — ловко, по-хозяйски, — как трогается, как вороная шерсть сливается с белым снегом, как его фигура становится всё меньше и меньше, пока не скрывается за поворотом у старого дуба. Смотрела, пока Астер не тронула меня за локоть: «Госпожа, замёрзнете».

— Я не замёрзну, — сказала я, но в дом пошла.

И чувствовала: теперь я не одна. Теперь есть тот, кто будет ждать меня, кто будет думать обо мне, кто вернётся. Не потому что должен, не потому что так надо, а потому что хочет. Потому что я — его сон, а он — мой.

— Ну вот, — сказала Жанна, когда я вошла в кухню. — А вы боялись. Говорила я — хороший человек.

— Я не боялась, — ответила я, беря кружку с горячим чаем. — Я просто… ждала.

И дождалась.