Глава 14

Через день после похода к волкам я проснулась от того, что не могла вдохнуть. Горло саднило так, будто по нему прошлись наждаком, голова была чугунной — тяжёлой, неповоротливой, а тело ломило, словно его переезжала телега, гружёная брёвнами. Я попробовала сесть — комната закачалась, стены поплыли, и меня бросило в жар: сначала в жар, потом в холод, и по коже побежали мурашки, крупные, как горошины.

— Астер, — позвала я, но голос прозвучал хрипло, чужим, едва слышным шёпотом, который выходил не из горла, а откуда-то из глубины груди.

Астер, видимо, услышала — спала она в соседней комнате, и дверь была приоткрыта. Вбежала через минуту, босиком, в накинутой на сорочку шали, с круглыми от испуга глазами. Приложила ладонь к моему лбу — рука у неё была прохладной, и я невольно потянулась к этому холоду, — воскликнула испуганно:

— Госпожа! Вы вся горите! Как печка!

— Простыла, наверное, — я откинулась на подушку, чувствуя, как от малейшего движения в висках начинает стучать, словно кто-то колотит кузнечным молотом. — Позавчера на морозе долго стояла, в овраге. Матиас говорил — не стой на ветру, а я не послушалась.

— Я сейчас Жанну позову! И Бенедикта! — Астер уже натягивала платье поверх сорочки, дрожащими руками застёгивала пуговицы.

Она выбежала, а я осталась лежать, глядя в потолок. Там, на побеленной известке, лунный свет рисовал причудливые узоры, похожие на карту неведомой страны. В окно светило солнце — яркое, низкое, зимнее, — снег за стеклом искрился миллиардами алмазных крошек, но мне было всё равно. Холод и жар сменяли друг друга волнами, то подбрасывая меня на кровати, то вдавливая в матрас, и сил не оставалось даже на то, чтобы пошевелить пальцем или позвать кого-то. Я лежала, как брошенная на берегу рыба, и каждое дыхание давалось с трудом — будто кто-то положил мне на грудь мешок с песком.

Жанна пришла первой, ещё в ночной рубахе, повязав поверх платок. В руках она держала градусник — ртутный, длинный, из лечебницы Бенедикта, который обычно хранился в шкафчике с лекарствами. Сунула мне под мышку, придерживая рукой, пока ждала. Я слышала, как она бормочет что-то под нос — то ли молитву, то ли проклятие.

— Тридцать восемь и пять, — сказала она, вынимая градусник и поднося к глазам. — Плохо. Бенедикта сюда! Беги, Астер, не стой столбом!

Бенедикт явился через четверть часа, заспанный, но собранный. Седые волосы торчали в разные стороны, но руки не дрожали, когда он открывал свою кожаную сумку, полную склянок и трав. Он сел на край кровати, послушал моё дыхание — приложил холодную трубку к груди и спине, попросил дышать глубже, — посмотрел горло маленьким зеркальцем на палочке, покачал головой.

— Ангина начинается, — сказал он, убирая инструменты. — И лёгкие застужены. Хрипы есть, но до воспаления, слава богам, не дошло. Пить горячее — постоянно, каждые два часа. Лежать, не вставать даже в уборную. Только если совсем припрет, и то с провожатым. Жанна, сделайте отвар липы и малины. И мёду побольше — он горло смягчает.

— Мёд есть, — ответила Жанна, уже стоя у двери. — Астер, беги за травами! Липа, малина, ромашка, зверобой. И корень солодки — для отхаркивания.

— И камфорный компресс на грудь, — добавил Бенедикт, собирая сумку. — На ночь. И следите, чтобы не было сквозняков.

Я лежала, укрытая двумя шерстяными одеялами и сверху ещё пуховым, которое Астер принесла из своего сундука, и пила горькое, терпкое питьё, которое подавала мне Астер — ложка за ложкой, шепча: «Пейте, госпожа, пейте, легче будет». Бенедикт наложил на грудь компресс — мокрую ткань, пахнущую мятой и камфорой, — и накрыл вощёной бумагой, чтобы не выдыхалось. Жгло так, что на глаза наворачивались слёзы, но я терпела.

— Выздоравливать будете долго, — сказал он, поднимаясь. — Неделю, как минимум. При таком состоянии — даже две.

— Неделю? — я попыталась возмутиться, но голос сорвался на кашель — сухой, лающий, от которого заломило рёбра.

— А то и две, — добавила Жанна, сложив руки на груди. Голос у неё был твёрдым, как приговор. — А вы, госпожа, не рыпайтесь. Лежите. Мы без вас управимся. Хозяйство не рухнет.

Я хотела возразить, что без меня рухнет всё, но сил не хватило даже на это.

В дверь постучали. Астер выглянула в коридор и вернулась с удивлённым лицом — глаза широкие, щёки розовые.

— Госпожа, там Ричард приехал. Верхом, с утра пораньше. Спрашивает, можно ли войти.

— Пусть войдёт, — сказала я слабым голосом, и сердце, несмотря на болезнь, сделало лишний удар.

Ричард вошёл бесшумно, как он умел — скинул плащ на руки Астер, задержался на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку комнаты. Увидев меня — растрёпанную, бледную, с влажным от компресса воротом ночной рубахи, — нахмурился. Подошёл, сел на край постели, положил ладонь на мой лоб — и я вздрогнула от контраста: его рука была прохладной и сухой.

— Я вчера в столице узнал, что вы с Матиасом к волкам ходили, — сказал он, и в его голосе я услышала не упрёк, а тревогу. — Сразу сюда. И правильно — ты больна. Я так и знал.

— Ничего страшного, — ответила я, но он взял мою руку, сжал осторожно, не причиняя боли.

— Страшно, — сказал он. — Ты себя не бережёшь. Нельзя было одной идти? С мужиками? С отрядом?

— Я была с Матиасом, — возразила я, но кашель перебил меня.

— Матиас — старый маг, но он не железный, — Ричард покачал головой. — А ты — Хранительница. Земля тебя бережёт, но лёгкие не заговорены.

Он остался в усадьбе. Жанна постелила ему в гостевой комнате — той самой, где он жил в прошлый раз, — но он почти всё время проводил у моей постели. Садился в кресло, которое притащил из гостиной, и читал вслух — старые рыцарские романы, которые нашёл в библиотеке Амирана. Читал с выражением, меняя голос за героев, и я слушала, закрыв глаза, и забывала о боли в горле. Поил чаем с малиной — сам заваривал, потому что Жанна была занята у печи. Поправлял одеяло, когда я начинала зябнуть. Спал урывками, в кресле, чтобы быть рядом. Астер смотрела на него с обожанием, Жанна одобрительно кивала, проходя мимо.

— Хороший мужчина, — шепнула она мне, когда Ричард вышел размять ноги в саду.

— Я знаю, — ответила я, чувствуя, как горло уже не так саднит, а в груди разливается тепло, не имеющее отношения к компрессу.

И подумала: может быть, эта болезнь — не наказание, а подарок. Время, когда не нужно ничего решать, никуда бежать, ни с кем договариваться. Только лежать и слушать его голос. И знать, что ты не одна.

Через три дня жар спал. Я проснулась утром и впервые почувствовала, что голова не раскалывается, а ломота в теле сменилась приятной слабостью — той особенной, когда понимаешь, что болезнь отступает, оставляя после себя только пустоту, которую нужно заполнять едой и сном. Я могла сидеть в кровати, опираясь на подушки, которые Астер взбивала каждое утро, есть куриный бульон — жирный, золотистый, с лапшой и зеленью, — разговаривать, не задыхаясь от кашля. Голос ещё хрипел, но уже не чужой, а мой, только чуть ниже обычного.

Ричард принёс книгу — старый, в кожаном переплёте том, который нашёл в библиотеке Амирана. Сборник баллад о Хранительницах: как они растили леса, усмиряли бури, договаривались с духами. Он читал мне вечерами, когда за окном темнело и в комнате зажигали свечи. Его голос — низкий, бархатный — наполнял комнату, и я закрывала глаза, слушая о делах тех, кто жил до меня. Иногда я думала: а обо мне тоже будут слагать баллады? Или моя жизнь останется только в памяти тех, кто сидит сейчас на кухне, пьёт чай и ругается из-за дров?

— Ты выздоравливай, — сказал он, закрывая книгу на середине баллады о Хранительнице, которая остановила потоп. — А я присмотрю за хозяйством.

— Ты не умеешь, — усмехнулась я, и усмешка вышла слабой, но живой.

— Научусь, — ответил он так серьёзно, что я невольно поверила.

И действительно, он помогал Мирку с лошадьми — чистил стойла, задавал овёс, даже вывел старую кобылу на короткую прогулку по двору, потому что она застоялась в конюшне. Мирк сначала ворчал: «Барин, не туда, сено не так кладёшь», но потом сдался и только качал головой. Жанне Ричард помогал на кухне — разумеется, путался под ногами, ронял половник, пересолил суп, но она не прогоняла. Только вздыхала и говорила: «Молодой ещё, научится». Астер он помогал с уборкой — выбивал ковры на снегу, носил вёдра с водой, и девушка краснела каждый раз, когда он брался за тяжёлую работу, которая ей была не под силу.

— Ваш Ричард — клад, — сказала Жанна, подавая мне обед на подносе — суп-пюре из тыквы, гренки, чай с мятой. — Не то что столичные: те и пальцем не пошевелят, а этот — и дрова колет, и скотину чистит.

— Он не мой, — ответила я, отодвигая поднос и чувствуя, как к щекам приливает слабый румянец.

— Пока, — хитро прищурилась она и вышла, оставив меня наедине с тарелкой супа и мыслями, которые грели сильнее, чем печка.

На пятый день я встала с постели. Ноги дрожали — после долгого лежания мышцы ослабли, и каждое движение давалось с трудом. Я заставила себя пройти по комнате, держась за спинку кровати, потом за стену, потом — самостоятельно. Сделала пять шагов, десять, остановилась у окна. За стеклом кружил снег — мелкий, частый, он сыпал и сыпал, укрывая сад новым белым покрывалом. Я провела пальцем по холодному стеклу, оставляя влажный след, и в этот момент Ричард вошёл в комнату, подхватил меня под локоть.

— Не торопись, — сказал он, и его рука была надёжной опорой — не жёсткой, не давящей, а бережной, как у того, кто боится сломать.

— Надо, — ответила я, опираясь на него. — Завтра уже дела. Проверить погреб, дровяник, деревни. Жанна, конечно, молодец, но без меня…

— Дела подождут, — он не отпускал, но и не вёл насильно. — Земля спит. Люди справляются. А ты ещё слаба.

Он усадил меня в кресло у окна — глубокое, мягкое, которое Астер перетащила из гостиной, — укутал пледом из овечьей шерсти, такой тёплым и колючим одновременно. Под ноги поставил скамеечку, чтобы я не мёрзла. Снег всё падал, и в саду было белым-бело: деревья — в белых шапках, кусты — в сугробах, скамейка, на которой мы сидели летом, — почти невидима.

— Ты останешься? — спросила я, глядя, как снежинки липнут к стеклу.

— Останусь, — ответил он, садясь на табурет напротив. — Пока не поправишься. А там — видно будет.

Я откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. Рядом с ним было спокойно — даже когда голова ещё болела глухой, ноющей болью, даже когда ломило кости при смене погоды. Это спокойствие было как тёплая вода, в которую погружаешься после долгого холода. Оно расслабляло, согревало, заставляло забыть о тревогах.

Вильгельм не появлялся. Я не чувствовала его холодка ни ночью, ни днём, и это было странно — он всегда был рядом в трудные минуты. Может быть, он ушёл, потому что теперь рядом был кто-то живой. Или потому, что призраки не любят сильных чувств — они их боятся, как света.

Вечером, лёжа в постели — уже без компресса, только в ночной рубашке и под пуховым одеялом, — я думала о том, что зима — это не только холода и волки. Не только метели, которые заметают дороги, и морозы, от которых трещат стены. Это ещё и время, когда люди становятся ближе. Потому что холод загоняет их в одну комнату, к одной печке, под одно одеяло. Потому что в долгие вечера некуда спешить и можно просто сидеть, молчать или говорить о пустяках. И ещё — зима даёт надежду. Надежду на то, что весна обязательно наступит. Что снег растает. Что снова зазеленеют поля и можно будет пахать, сеять, растить. Надежду на то, что ты не один встретишь эту весну.

— Спокойной ночи, Анна, — сказал Ричард из-за двери.

— Спокойной ночи, — ответила я.

И уснула с лёгкой улыбкой, которая не сходила с лица, даже когда сон уже забрал её в свои тёмные, бессюжетные глубины. Болезнь отступала. А вместе с ней — страхи и одиночество. Вместо них приходило что-то новое, ещё не названное, но такое тёплое, как руки Ричарда, когда он поправлял моё одеяло.