Глава 21

В середине осени, когда листья облетели и потянулись по утрам первые заморозки, я поняла, что беременна. Не сразу — списала на усталость после уборочной, на перемену погоды, на осеннюю хандру, которая иногда накатывала ни с того ни с сего. Но когда тошнота стала приходить каждое утро — не сильная, но настойчивая, как напоминание, — а грудь налилась тяжестью и сделалась чувствительной даже к мягкой ткани, Жанна отвела меня к Бенедикту.

Лекарь долго щупал пульс, смотрел на язык, слушал дыхание, потом задал несколько вопросов и, помедлив, сказал:

— Поздравляю, госпожа. Вы ждете ребёнка. Второй месяц, примерно. Всё идёт как надо.

Я замерла, прижав руки к животу — ещё плоскому, твёрдому от напряжённых мышц, но уже не пустому. Я вдруг почувствовала, как там, внутри, в самой глубине, теплится что-то новое. Не магия — её я узнала бы сразу. Что-то другое, более древнее и тайное. Жизнь. Маленькая, хрупкая, наша с Ричардом. Я вышла от Бенедикта, прошла через двор, не видя никого — ни Астер, которая бежала с ведром, ни Мирка, возившегося у конюшни, — села в беседке на лавку, обхватила себя руками и заплакала. От радости, от страха, от неожиданного, оглушительного счастья, которое накрыло с головой, как тёплая волна.

Ричард нашёл меня там. Он услышал от Жанны, что госпожа сама не своя, и прибежал, не накинув даже плаща.

— Что случилось? — спросил он, опускаясь рядом, заглядывая в лицо, и его серые глаза были полны тревоги.

— Я беременна, — выдохнула я, вытирая слёзы рукавом.

Он не сказал ни слова. Просто обнял — бережно, словно я стала хрупкой, — прижал к себе, поцеловал в макушку. Я чувствовала, как его сердце колотится — так же сильно, как моё. И как его руки дрожат, когда он гладит меня по спине.

В усадьбе новость разнеслась мгновенно. Жанна всплакнула, вытирая слёзы передником, а потом тут же принялась перебирать в уме, чем кормить беременную госпожу. Астер захлопала в ладоши и закружилась по кухне, будто сама ждала ребёнка. Ольнара, недолго думая, побежала доставать из сундука мягкую шерсть — шить распашонки и чепчики. Даже Мирк прослезился, украдкой вытирая глаза рукавицей, и сказал, прокашлявшись: «Ну вот, будет кому конюшню принять».

— Хранительница родит нового хранителя, — сказал Матиас, когда я пришла к нему показаться. Он долго смотрел на мой живот, на амулет, который стал пульсировать ровнее, спокойнее. — Так и должно быть. Земля продолжается в детях.

Амиран прислал вестника, едва узнал: «Поздравляю. Жду внука. Или внучку — мне всё равно. Приеду, как потеплеет, сам всё увижу». Герцог Дарий написал длинное письмо — на трёх листах пергамента, убористым почерком, — с советами по воспитанию, с историями о том, как он сам растил Ричарда, и с обещанием прислать кормилицу из своих деревень («надёжная женщина, здоровая, молока много»).

Беременность протекала легко — почти без токсикоза, только иногда тянуло поясницу и нестерпимо клонило в сон, даже среди бела дня. Я могла сесть на лавку в беседке, прикрыть глаза — и через минуту уже спать, уронив голову на грудь. Ричард стал ещё заботливее: не давал поднимать тяжести, провожал на прогулках, крепко держа под локоть, по вечерам читал вслух — старые баллады и новые романы, которые присылал Амиран. Я часто засыпала у него на плече, убаюканная его низким, ровным голосом, и просыпалась уже в постели — он переносил меня на руках, потому что будить жалел.

В декабре, когда за окном завывали метели и сугробы поднялись до окон, я впервые почувствовала, как ребёнок шевелится. Слабо, едва заметно — словно рыбка плеснула хвостом в тёплой воде. Я замерла, затаила дыхание. И снова — чуть ниже пупка, лёгкое, почти невесомое касание.

— Он говорит: «Я здесь», — улыбнулся Ричард, положив ладонь на мой живот. Он сидел рядом, на краю кровати, и я видела, как его глаза блестят.

— Или она, — ответила я, накрывая его ладонь своей.

Мы так и не узнали пол — не хотели. Пусть будет сюрприз. Жанна ворчала, что так не положено, что надо готовить приданое, но я стояла на своём. Мне нравилось это чувство тайны — будто внутри меня растёт не просто ребёнок, а целая история, которую не надо пересказывать до конца.

Зима накрыла усадьбу снегом, как пуховым одеялом. Морозы стояли крепкие, но нам было тепло — и от печей, которые топили круглые сутки, и от любви, которая согревала лучше любого огня. Я сидела у окна в гостиной, вязала крошечные пинетки — Астер учила меня, терпеливо распуская кривые ряды, — и смотрела, как за стеклом кружатся снежинки. В доме пахло пирогами, хвоей (Ольнара наставила веток в вазы) и ладаном — Матиас каждое воскресенье проводил очищение комнат. Ричард колол дрова во дворе, Жанна пекла пироги с капустой и грибами, Астер бегала с поручениями — то к Бенедикту за травами, то в подвал за соленьями. Всё было как всегда — и совсем иначе. Потому что теперь я чувствовала в себе двоих.

В канун солнцестояния, в самую длинную ночь в году, Матиас провёл обряд благословения. Он начертил на полу гостиной руны — девять знаков, которые светились слабым серебряным светом, — зажёг свечи из чёрного и белого воска и велел мне встать в центр круга. Я вошла босиком, чувствуя, как пол под ногами теплеет от древней силы.

— Земля, вода, ветер и огонь, — сказал он, поднимая посох, и его голос звучал не как человеческий, а как голос самой стихии. — Благословите плод этой женщины. Пусть он родится здоровым, сильным и счастливым. Пусть он будет защищён от болезней, от злого глаза, от лиха. Пусть мать и дитя пройдут через роды без муки.

Руны вспыхнули — ярко, ослепительно — и погасли, одна за другой. Я почувствовала, как ребёнок внутри меня встрепенулся — будто услышал, будто ответил. Амулет на груди нагрелся, но не обжигал — обнимал.

Ричард подошёл, обнял за плечи, и мы долго стояли так, в тишине, где только потрескивали свечи да за окном выл ветер.

Я подошла к окну. За стеклом кружил снег — густой, белый, он ложился на землю, укрывая её до весны. В комнате горели свечи — Матиас зажёг их тринадцать, по числу лун в году, — и пахло хвоей, ладаном и счастьем. Я держалась за руку мужа, чувствуя, как внутри шевелится маленькая жизнь, и верила, что всё будет хорошо. Потому что иначе — нельзя. Потому что земля, принявшая меня, приняла и моего ребёнка. Потому что в этой долгой зиме уже грезилась весна — и не только за окном.